В России смердит — гэбней, спецухой, шовинистической блевотиной, милитарной истерией, скользкой гнилью социального разложения. А тут вдруг оказалось, что это далеко не повсеместно и не вошло в плоть и кровь, не стало универсальным ментальным рефлексом для тех, кто там живет. Так-то мы и не сомневались. Даже советская паранойя никогда не была повсеместна. Что уж говорить о жалкой путинской квазиреставрации, имитации «большого стиля» (который и сам по себе был тошнотворен, а в варианте ссср-дубль и вовсе дерьмо собачье)! Но важны свидетельства. Знаки. Симптомы. Таким симптомом оказалась короткая, но яркая яблочная кампания этого лета. Дальше — только факты, с участием и при поддержке ИИ. Летом 2026 года в русскоязычном сегменте интернета произошёл редкий случай: оппозиционная партия «Яблоко» по целому ряду сетевых показателей обошла правящую «Единую Россию». То, что в офлайне казалось невозможным, в соцсетях случилось довольно быстро. А уже 10 августа Верховный суд снял «Яблоко» с выборов в Госдуму. Важный контекст: «Яблоко» шло на выборы с открытой антивоенной позицией («За мир и свободу», требование немедленного прекращения огня). «Единая Россия» последовательно поддерживала «специальную военную операцию». Получается, что в открытом цифровом пространстве летом 2026-го заметно сильнее звучал голос против войны, а не за неё. Telegram: смена лидера Ещё в начале года канал «Яблока» насчитывал около 7 тысяч подписчиков. К началу августа — уже 100–136 тысяч. В это же время у официального канала «Единой России» было примерно 50–60 тысяч. «Яблоко» уверенно обогнало партию власти и стало самым крупным партийным каналом. Google Trends и «Атлас выборов» Интерес к запросу «Яблоко» вырос примерно на 90% за неделю. В начале августа партия впервые за год обошла «Единую Россию» по популярности поиска. По данным «Атласа выборов»: - просмотры публикаций о «Яблоке» выросли на 90,7% за неделю (до 11,6 млн); - позже — ещё на 52%; - вовлечённость увеличилась в 4,5 раза за две недели. У «Единой России» в тот же период просмотры снижались, несмотря на рост числа упоминаний. Короткие видео В TikTok и Instagram «Яблоко» устроило вирусный захват. Ролики под песню «Яблоко» с эмодзи ???? набирали сотни тысяч и миллионы просмотров. У «Единой России» сопоставимого тренда не появилось. Молодёжная аудитория явно выбирала антивоенный мем, а не официальную риторику партии власти. Почему «Яблоко» сняли с выборов Официальная причина (решение Верховного суда по иску партии «Родина»): - нарушение законодательства об интеллектуальной собственности (использование чужих текстов, изображений, видео, кадров из фильмов, песен и изображений, сгенерированных ChatGPT, без разрешения); - поступление денег на счета партии от лиц, которые сами получали иностранное финансирование; - распространение агитационных материалов через зарубежные и заблокированные площадки; - превышение расходов на интернет-агитацию в обход избирательного фонда. Версия, связанная с рейтингами и позицией по войне Многие наблюдатели связывали снятие партии не только с формальными нарушениями, но и с неожиданным ростом её популярности. В закрытых оценках рейтинг поднимался до 5–6% (в Москве выше), что уже близко к проходному барьеру. При этом «Яблоко» оставалось единственной зарегистрированной партией, открыто выступавшей против войны. Получается простая картина: в интернете антивоенная партия впервые за годы обогнала партию власти по вниманию аудитории. Власти, судя по скорости реакции, не захотели рисковать даже небольшой возможностью измерить реальный масштаб усталости от войны через урну для голосования. Что из этого следует Сетевой успех «Яблока» показал: запрос на мир в цифровом пространстве оказался сильнее, чем официальная поддержка «Единой России». Партия власти сохраняла преимущество в телевизоре и административном ресурсе, но в открытом интернете проигрывала по динамике, вовлечённости и вирусности. Снятие «Яблока» с выборов лишило возможности проверить, насколько этот онлайн-интерес мог превратиться в голоса. Остался только факт: летом 2026 года голос против войны в русскоязычном интернете звучал громче, чем голос партии, которая эту войну поддерживает. Короткое послесловие Мы смотрели вчера видео с московской улицы и грустили. Как же жаль тех прекрасных парней и девушек, которые вышли поболеть за «Яблоко». Да и не чтобы за «Яблоко» - а против войны, более чем очевидно. Блогер-эмигрант Наталья Барабаш пишет: «Не «Яблоко» жалко. Жалко, что страна окончательно схлопнулась, превратилась уже в настоящую тюрьму и погрузилась в полную безнадегу. Те, кто сейчас начнет писать «да это давно произошло!» О! Вы не представляете, какой маховик репрессий еще в запасе. Именно со снятия вполне вроде бы подувядшего «Яблока», как мне кажется, начнется новый этап. Они окончательно перестанут манерничать. Назовут войну войной. Проблеют козлиными голосами «Вставай, страна огромная». Запретят выезд и въезд. Введут графу «родственники за границей». И - сажать, сажать, сажать. Режим почуял опасность и уже не будет промокать с клыков салфеточкой кровь. А те, кому россиян не жалко. Если вы из Украины - я вас понимаю. Мне моих друзей и знакомых жалко. Даже те, кто ненавидит войну. Поделать сейчас они ничего не могут». Все это, наверное, так. Но для тотальной войны и массового террора едва ли есть в нынешней России гайковерт. Позор, бесславие и хаос — одно за другим и без альтернативы.

К девяностолетию Вадима Фадина особенно ясно становится одно обстоятельство: его литературная судьба не укладывается ни в какие привычные схемы. Он не принадлежал ни к официальному советскому литературному истеблишменту, ни к кругу профессиональных диссидентов, ни к шумным поколениям, склонным превращать биографию в манифест. Его путь оказался более трудным и потому более редким. Он просто продолжал писать, несмотря на несовпадение времени и личной судьбы. В метрополии. Тихий голос Вадим Фадин родился в Москве в 1936 году. Он учился одновременно в музыкальной школе имени Гнесиных и обычной школе, затем окончил авиационный институт и многие годы работал испытателем ракет и специалистом в области научно-технической информации. Само название его книги воспоминаний — «Обстоятельства двойной жизни» — точно определяет его положение: инженер и поэт, человек техники и человек слова. Стихи начал писать ещё в школе, но считает началом литературной работы только 1958 год, когда его поэму отметил маститый Павел Антокольский. В литературу он входил медленно, хотя в 60-х появились первые публикации. Но к официальной публичности и публикациям Фадин скорей всего не стремился. Ему важнее было сохранить свою идентичность. И его первый сборник стихов вышел лишь спустя двадцать два года после того, как был принят издательством. Поэт Фадин категорически не совпадал с эпохой и средой. На встрече с ним на берлинской книжной ярмарке прозвучали два его стихотворения той поры. Они совсем не советские. ...Это была школа терпения и внутренней независимости, без которых, вероятно, невозможно представить себе самого Фадина. Стихи и проза Его стихи всегда тяготели к философскому размышлению. В них нет стремления поразить читателя эффектной метафорой или демонстративной исповедальностью. Фадина интересует связь времён, хрупкость памяти, ответственность человека перед собственной жизнью. Его интонация сдержанна, но за внешней сухостью чувствуется глубокая эмоциональная работа. Поэт и редактор Даниил Чкония писал: "Вадим Фадин раздумчив в своих стихах, неспешен в поэтическом мышлении, он будто разгоняет стихотворение, разогревает его в тигле сложной строфики долгих периодов. Он словно пловец, набравший воздуха, стремительно движется на задержанном дыхании к следующему глотку. Его строфа-период наполнена нервным ритмом, передающим чувствования и переживания поэта." Не менее значительна и его проза. Романы «Рыдание пастухов», «Семеро нищих под одним одеялом», «Снег для продажи на юге», поздний «Хор мальчиков» населены людьми, пытающимися сохранить достоинство в мире случайностей, компромиссов и утрат. Это проза медленного чтения, не рассчитанная на литературную моду. Фадин переводил с эстонского и итальянского языков. С 1996 года жизнь писателя связана с Берлином. Эмиграция не обернулась для него отказом от русского языка. Короткое время, при существовании на германском телевидении русского канала «Пятая волна», Вадим Фадин вел там авторскую программу «Берлинский круг чтения». Его произведения публиковались в выходящих на русском языке литературных журналах диаспоры и в России. Вокруг дома Фадиных возник литературный салон, объединивший авторов из разных стран. Он оказался одним из тех хранителей культурной преемственности, благодаря которым русскоязычная литература расцвела в последние десятилетия в Берлине. Фадин - член Содружества русскоязычных писателей Германии (СЛОГ). 90 лет писателю Вадиму Фадину, юбилей — повод не только для поздравлений, но и для благодарности. Вадим Фадин принадлежит к поколению людей, доказавших собственной жизнью, что литература не обязательно должна быть громкой, чтобы быть значительной. Иногда достаточно честности, верности своему голосу и редкого умения не торопиться. Именно из таких качеств складывается подлинное писательское достоинство.

В июне исполнилось сто лет австрийской поэтессе и прозаику Ингеборг Бахман / Ingeborg Bachmann, одной из главных фигур немецкоязычной литературы ХХ века. Писательница ушла из жизни более чем полвека назад, но значимость ее творчества не слабеет. Несколько очень важных страниц жизни Бахман связаны с русской поэтессой Анной Ахматовой. Итак, литературный сюжет: Бахман и Ахматова. Бахман и Ахматова: встречи в Риме и Таормине В декабре 1964 года 38-летняя Ингеборг Бахман приехала из Западного Берлина, где она тогда в основном жила на средства Фонда Форда, на Сицилию. Там, в Таормине, проходило вручение Ахматовой международной литературной премии «Этна-Таормина» / Premio Etna-Taormina. Бахман была членом жюри премии и, по свидетельству её биографов, давно восхищалась Ахматовой. Возможно, именно по ее инициативе премия и была присуждена всегда опальной в СССР поэтессе. И той даже разрешили после дикой травли конца 40-х — 50-х годов покинуть СССР и лично получить премию в чудесном сицилийском городке на берегу моря под конвоем советских литературных генералов Суркова, Симонова, Бажана и Твардовского (чтоб не сбежала). Поэтесса с этими немолодыми пажами останавливалась в знаменитой гостинице San Domenico. Знакомство с 75-летней Ахматовой произошло у Бахман сначала в Риме. Там многочисленная советская делегация останавливалась по пути в Сицилию. А затем продолжилось во время церемонии в Таормине. Одной из кульминаций той церемонии и стало выступление Бахман. Обычно она читала стихи очень тихо и даже застенчиво. Но очевидцы отмечали, что на этот раз произошло нечто необычное. Она вышла на сцену античного театра Таормины и прочла только что написанное стихотворение Wahrlich («Истинно»), посвящённое Ахматовой. Биограф Андреа Штолль пишет, что Бахман читала «не с обычной скованностью и запинками, а уверенно и ясно», а Ахматова и сопровождавшая её советская делегация были этим выступлением глубоко тронуты. Значимость эпизода Ирина Пунина, сопровождавшая Ахматову в поездке на правах члена семьи, вспоминала, что после официальных торжеств уже в Катании состоялся неформальный вечер. Там царила свободная атмосфера и все ощущали значение происходящего. “…в номере гостиницы, где поздним вечером 12 декабря 1964 года поздравляли Анну Ахматову с только что состоявшимся вручением ей премии “Этна-Таормина”, все собравшиеся чувствовали себя свободно, стоя пили водку, гордились Ахматовой, радовались непринужденному общению, с новой силой чувствуя великую силу поэзии. Сначала собралось человек двадцать-двадцать пять. После первых поздравлений и тостов в честь Анны Ахматовой итальянцы скоро ушли. У оставшихся разговор мало по малу оживлялся. Постепенно все устроились вокруг стола. Беседа всех увлекла и продолжалась допоздна”. Общались ли Бахман и Ахматова в кулуарах? Да. Но нет свидетельств о продолжительных разговорах или переписке. Можно говорить именно о личной встрече и взаимном уважении, а не о дружбе. Но встреча Ахматовой с Бахман — один из самых значительных эпизодов в хронике контактов писателей в середине ХХ века. По своему символическому смыслу её можно поставить в один ряд со встречей Ахматовой и англичанина Исайи Берлина в 1945 году в Ленинграде. В обоих случаях европейские интеллектуалы воспринимали Ахматову как нравственный авторитет и воплощение поэзии, самим своим фактом побеждающей тоталитаризм. Считают, кстати, что сицилианскую премию выхлопотал именно Берлин. Но доказательств нет, и мера участия Бахман неизвестна. Уход из издательства в знак протеста Ее отношение к Ахматовой не было случайным жестом вежливости. Через три года возникла весьма конфликтная ситуация. Бахман ушла из мюнхенского издательства Piper, с которым давно была в содружестве, в знак протеста против того, что перевод поэмы «Реквием» Анны Ахматовой вместо Пауля Целана, которого рекомендовала Бахман, заказали литератору, экс-нацисту, Хансу Бауману. Автору нацистского шлягера “Трясутся гнилые кости” (со словами «Нам принадлежит Германия, а завтра — весь мир»), вполне преуспевшему после войны. Для Бахман это было нравственно неприемлемо. Целан не просто был ее старым другом, он, как понимала Бахман, имеет душевный ресурс, чтобы перевести трагическую поэму о гибели России. Она ушла в Suhrkamp Verlag. А нацистский поэт-песенник Бауман если уж зашла о нем речь, был большим удачником. Он попал во французский плен, выучил в концлагере Обераммергау русский язык и, отказавшись от нацистского прошлого, стал плодовитым драматургом, детским писателем, переводчиком (таких мастеров, как Иван Крылов, Лев Толстой, Фёдор Достоевский, Анна Ахматова, Сергей Есенин, Сергей Михалков, Юрий Коваль, Геннадий Снегирёв, Юрий Коринец, Павел Катаев, Николай Дубов, Вадим Нечаев и других). Иногда под псевдонимом. Ключевыми темами его ранней поэзии были солдатское послушание, товарищество на передовой и почетная смерть за родину. Его идеологический канон включал в себя экспансию на восток и прославление матерей как гарантов выживания нации. После войны он сосредоточился на притчеобразных повествованиях об исторических событиях и противостоянии своих главных героев искушению, соблазну. Бауман подготовил перевод поэмы Ахматовой «Реквием» в виде свободной поэтической адаптации (Nachdichtung), опираясь на подстрочники. Его текст не всегда точно отражал ритмику, глубину и скорбную интонацию оригинала. Бауман издал отдельный сборник стихов Ахматовой в другом немецком издательстве — Langewiesche-Brandt. А более достоверные и бережные немецкие переводы «Реквиема» вышли позднее, в том числе работы Роземари Дюринг (в конце 1980-х). Бахман и Ахматова: Истинно Незадолго перед встречей в Таормине, на церемонии вручения премии Бюхнера Ингеборг Бахман в том же 1964 году заявила, что «вероятно, больше не будет писать стихи». Однако… Ее посвященное Ахматовой стихотворение было впервые опубликовано в январе 1965 года в римском журнале L’Europa Letteraria, Artistica, Cinematografica. Wahlich — одно из всего шести стихотворений после 1957 года, публикацию которых автор разрешила при своей жизни. Это стихотворение очень короткое — всего одиннадцать строк в оригинале. Но это опыт не совсем прозрачной, спутанной речи, речевого хаоса, из которого рождается финальная сентенция. Вот попытка перевода: Что говорят о стихотворении Бахман Название стихотворения и пассаж в первой строфе “я говорю вам” аллюзивно отсылают к Библии. Точнее, к стиху 6:47 из Евангелия от Иоанна. «Истинно говорю вам: всякий верующий в Меня имеет жизнь вечную». Приписывая поэту провозглашательный язык Библии, стихотворение приближает его роль к Богу. Название, таким образом, апеллирует к книге книг, но высокое истинное слово рискует быть подавленным повсеместной шаблонной, жесткой риторикой и фрагментарностью речи. Нет помощи ни тому, кто «никогда не испытывал недостатка в словах», ни тому, «кто умеет помогать себе только словами». Скорее, задача состоит в том, чтобы «сделать хотя бы одно предложение устойчивым», как бы трудно это ни было. В этом заключается задача поэзии. Поэты обязаны выполнять такую ​​языковую работу, чтобы противостоять «бессмысленному говору слов». Разве не нужна жизнь, «прожитое существование», чтобы хотя бы одно предложение выдержало испытание временем? Чтобы «выдержать какофонию слов»? Бахман видит в Ахматовой человека, который пережил террор и не отказался от собственного слова, который заплатил за него собственной жизнью и судьбой. Поэта, который молчал годами, десятилетиями, но не разменял свой дар слова на ерунду. Исследователи сходятся в том, что речь идёт не только об Ахматовой как личности, но о нравственном долге поэта. Отчаяние от абсолютной невозможности «сделать и одно предложение устойчивым» является центральным мотивом в поздних стихах Бахман. Стихотворение фиксирует трудность «подлинного», аутентичного выражения смысла при господстве шаблонного, жесткого дискурса и манипулятивного языка власти. Ответственность за слово Последняя строка — Es schreibt diesen Satz keiner, der nicht unterschreibt — «Никто не пишет такой фразы, если не готов под ней подписаться” — стала одной из главных творческих формул поздней Бахман. Она означает: настоящий писатель отвечает за каждое своё слово всем, что имеет, собственной биографией. Литературоведы называют Wahrlich не просто посвящением Ахматовой, а поэтическим манифестом самой Бахман, в котором она сформулировала своё понимание ответственности писателя. В последние десять лет своей жизни она написала всего несколько новых стихотворений. Последнее, озаглавленное «Своего рода утрата», было единственным, найденным среди её бумаг после смерти. Она погибла в результате пожара ночью 17 октября 1973 года в своей римской квартире. Как считают, от непогашенной сигареты. В нидерландском Лейдене на стене одного из домов есть и посвященное Ахматовой бахмановское стихотворение в виде граффити.

Культурный взлет в России был нечаянным - и он почти всем обязан персональному диалогу с мирозданием и культурой Запада. То есть его почвой были Бог / природа и Европа / миф Европы. На фоне совершенно дремучих и часто примитивных государства и общества. Ввиду внезапности этого взлета он в своей кульминации принял почти исключительно художественные выражения. Продукты гениальных вдохновений тех, кто теряя перья и истекая кровью выломался из социальной клетки. Высокоразвитые интеллектуальные плоды, требующие большей зрелости, он начал приносить только под конец. Все это, однако, в итоге было мало привязано к тому, что Тэн назвал расой, средой и моментом (к моменту - еще как-никак, к среде антитетически, к расе нейтрально). И это позволяло отрешаться и воспарять. Персональным полетам сопутствовало, да, и культурное строительство - но оно-то было как раз чрезвычайно слабым. Вершины духа не срослись с бедной, ущербной социальностью. Лубяной домик неслучайно развалился в один момент. ...Этот взлет продлился сто с небольшим лет (примерно 1815-1925). Далее началась агония. Но падение с большой высоты не дело часа или года. Оно продолжалось в разных формах (мучительно, трагически, фарсово, абсурдно) еще лет сто. Растущая утрата содержания (деменция) компенсировалась невесомостью, дающей возможность не столько падать, сколько висеть, парить, трепетать. В личном опыте, в слабеющей старческой памяти оно, пожалуй, продлится еще лет 20-30. Можно ли этому что-то противопоставить? Я думаю, только путем и ценой самого радикального соучастия в мистерии Запада (ну или глобального мира - который все же по-прежнему имеет очевидное средоточие), какие бы нервические, конвульсивные, странные, ужасные и прекрасные, артефакты эта мистериальность ни производила. Это - жизнь, а не конвульсии того запредельно удивительного миража, который тает на историческом горизонте и давно уже, по сути, стал "русским сном". Он еще снится, но к патологической туземной социальности относится примерно так же, как былая культура к буквальным реалиям у Сорокина или Толстой ("Кысь"). А меж тем физично падение завершилось - однако не на какую-то твердую почву, пригодную для иного смыслообретения, а, пожалуй, в болото, трясину без дна. Иногда вровень, а часто неуклюже мы таки соучаствуем (хоть постами в фб) в новом самоопределении человечества, связанные с ним ментально, а друг с другом - языком и биографией. И это не детская утопия ПРБ, а боль, гнев и ярость в ответ на вызов общей судьбы. Все сказанное, впрочем, не освобождает от исторической ответственности и личной вины, поскольку ретроспективно миражная культура выглядит, похоже, паразитарной. И это уже не комплимент. "Вы и убили-с", - говорит Порфирий Петрович Раскольникову: убита надежда.

Есть в 2026 году два важнейших адреса мировой мобилизации: Украина и Россия – и Ближний Восток (Иран и Израиль). И вот почему это так. Если коротко, обе войны, которые там сейчас полыхают, это генеральные репетиции третьей мировой войны. Она еще может не начаться, если репетиции провалятся для тех, кто готов обнулить миропорядок. Иранская война это не геополитика. Это попытка остановить апокалипсис Происходящее на Ближнем Востоке – вот главный узел нашего будущего. Там многое сошлось, и отсюда нестройный хор критики происходящего, за которой стоит желание вернуться в какой-то благополучно-правильный мир. Но на самом деле туда возврата нет. Процесс пошел, как говорил один генсек. Если вода вылилась на землю из кувшина, ее туда обратно не влить. Все привычные объяснения — нефть, влияние, баланс сил — удобны, но вторичны. Они уводят от главного. Происходящее вокруг Ирана — это не «очередной конфликт». Это в подоплеке – столкновение с идеей, которая в принципе не предполагает мирного исхода. Главная ошибка — мерить всех одной логикой «Миролюбивая общественность» традиционно осуждает силу — как и раньше осуждала Запад за милитаризацию, веря в миролюбие его оппонентов. Самокритика — действительно часть западной культуры. Но её побочный эффект — систематическая недооценка противника. Запад и сегодня снова делает свою любимую вещь: судит противника по себе. Чтобы понять происходящее, нужно смотреть на цели противоположной стороны. Рациональность, выгода, выживание, комфорт — всё это не универсальные категории. И даже гуманность и права человека. И даже жизнь человека как гиперценность. Есть (анти)системы, где это не просто вторично — это мусор. Балласт. И если ты этого не понимаешь, ты проигрываешь ещё до начала. Иран — это не просто государство, замешанное на жестокости Современный Иран — это не «ещё один авторитарный режим». Его властная элита – это не просто обладатели бонуса, который можно употребить для обогащения и удовольствия. Это теократия с вшитой в неё эсхатологией. Режим, основанный на идеологии (то есть тяготеющий к тоталитарности, как почти нигде в мире, причем тоталитарность эта уникально суицидальна). Там политическая логика подчинена религиозной эсхатологии. Она включает в себя культ мученичества, ожидание скорого (со дня на день) пришествия Махди, обесценивание земной жизни, как минимум бессмысленной вне религиозного контекста, как максимум греховной. Средоточие такой жизни – Запад и ключ к нему – Израиль). Радикальный шиизм – это не про исполнение правил (шариат) и не про суфийскую мистику личного опыта. Это про глобальный джихад и конец света (этого, здешнего света). Там смерть может быть целью, мученичество — успехом, конец истории — желаемым результатом. И это не метафора. Это рабочая модель мира. В такой системе смерть — не трагедия, а инструмент. А будущее — не проект развития, а финальная развязка. И да: не весь шиизм (тем более не весь ислам) такой — многие шиитские богословы считают эту конструкцию отклонением, злостной ересью. Но именно она стала государственной идеологией. Израиль здесь — не просто противник В этой конструкции Израиль — не «геополитический оппонент». Это символическая цель. Триггер. Его уничтожение в этой логике — не финал, а запуск процесса. Катализатор «большого события», после которого, как верят идеологи, последует обрушение всего остального мира. Проще говоря: Израиль — это первая домино-костяшка, падение которой создает цепную реакцию глобального краха. Именно поэтому риторика вокруг него всегда максимальная, а компромисс — практически невозможен: нельзя «наполовину» отказаться от апокалиптического сценария. Но попытка, используя прокси (ХАМАС, Хезболлу, хуситов), избавиться от Израиля без ядерного оружия и тем самым запустить процесс распада и уничтожения Запада – сорвалась. Ядерное оружие в этой логике — не инструмент сдерживания Обычные режимы хотят обзавестись ядерным оружием, чтобы не воевать. Обычные государства хотят выжить. Скажем, Северная Корея обзавелась ЯО, чтобы продлить в вечность свой статус кво. Здесь логика другая. Такие системы хотят завершить историю. Именно отсюда — одержимость ядерной программой. Если упростить до предела: для этой логики ядерное оружие — это не просто оружие. Это инструмент финального действия, способ довести войну до предела и ускоритель конца. Это принципиальная разница, которую многие упорно игнорируют. Беспечно не замечают. Речь идет о глобальном ядерном джихаде. О радикальном очищении мира от любой и всякой ереси, от неверных и маловеров как предпосылка перехода в иное состояние бытия. Ядерное оружие для режима в Тегеране – это технический Махди. Это инструмент мессии. В некотором смысле – способ призывания грядущего Махди (всё готово, приходи!). История знает пример Чтобы далеко не ходить: большевики тоже хотели сжечь мир ради идеи. Бросить для начала Россию в топку мировой революции, равнозначной преображению бытия, концу этого света и наступлению абсолютно иной эры («светлое будущее»). Это происходило в ситуации крайнего обесценивания и общественных форм, и культурно-религиозных конвенций, и человека как такового. И Ленин во многом преуспел. Историческая Россия сгорела дотла, жертв некому считать. Но мировая революция не случилась. Штурм будущего потерпел поражение. В СССР апокалиптика со временем выдохлась. Много этому способствовала Вторая мировая война со своей совсем другой повесткой. Ядерное оружие СССР появилось уже в более прагматичную эпоху, Сталин не успел им воспользоваться. Система в итоге выбрала выживание и постепенно одряхлела и сгнила на корню. Иран за годы существования режима аятолл – этого не выбирал. И, судя по всему, не собирается. Там идеология не ослабла, а, наоборот, сконцентрировалась. Там есть властная среда с сильным разогревом, и это лишает мир гарантий. Аятоллы подчинили себе Иран, который должен стать тараном апокалипсиса. Им не удалось, правда, создать значимое идеологическое и культурное прокси-оружие на Западе. В отличие от палестинского дискурса, оккупировавшего университеты и редакции, дискурс аятолл не влиятелен в окружающем мире. Но у него тоже есть преданные адепты и есть расчет на наивный идеализм в среде «миролюбивой общественности». Почему всё так нервно и жёстко Потому что альтернатива предельно простая: либо эту логику ломают сейчас, либо рано или поздно режим получает инструмент, после которого обсуждать будет уже нечего. И это не преувеличение. Ядерная программа Ирана должна быть уничтожена ради выживания человечества. Этот вызов сильнее климатического. Суть актуального конфликта проще и опаснее: это попытка радикальными средствами остановить радикальную идею. Это не борьба за ресурсы. (Крайне второстепенная тема, которая уныло обмусоливается критиками войны в эти недели и дни. Везде и всегда есть экономический интерес, далеко не везде он главный, не нужно впадать вульгарный марксизм.) Это не борьба за влияние. Это попытка не допустить ситуацию, в которой у людей, не боящихся конца света, появляется кнопка, этот конец ускоряющая. Можно сколько угодно спорить о методах. Можно порицать агентов, которые далеко не идеальны, идеальны только их белопальтовые критики, «коллективный Явлинский», если взять росссийскую аналогию. Игнорировать саму природу проблемы — значит делать вид, что её нет. А она есть. И она куда опаснее, чем принято говорить вслух. Это не война «против Ирана» как страны. Это попытка остановить сценарий апокалипсиса и вернуть Иран в рамки обычной, пусть и хрупкой, но рациональной реальности. Нынешнее противостояние — не «очередной конфликт на периферии», а история про лечение смертельно опасной болезни. Да, методы спорны. Да, героев мало или нет совсем. Да, последствия непредсказуемы. Но альтернатива — допустить появление у апокалиптической системы инструмента глобального разрушения. Украина – крепость нормального миропорядка Еще один узел будущего – в Украине. И еще один (как Израиль) ключ к судьбе Запада (а значит, и всего человечества). На первый взгляд, многострадальная Украина и ситуация вокруг Ирана относятся к разным геополитическим плоскостям: различаются регионы, акторы и непосредственные причины конфликтов. Однако при более широком рассмотрении они оказываются связаны через общий структурный контекст — трансформацию международной системы и проверку её устойчивости. На деле Украина находится в той же логике разлома — просто на другом участке фронта. Общий знаменатель: эрозия правил Обе ситуации укладываются в более общий процесс — ослабление универсальности правил, на которых держался послевоенный порядок: принцип суверенитета, ограничение применения силы, логика сдерживания. Гуманизм и права человека. И даже толерантность и мультикультурализм. Это называют «международным правом», но природа его – ситуативный консенсус, и только. Консенсуса нет. Мы видели проект Исламского государства (ИГИЛ). Его атака на Нью-Йорк и Вашингтон во многим создала тот мир, в котором мы теперь живем. Мы наблюдаем за драматической эрозией консенсуса на Западе, по инициативе Трампа. Это только спазм или уже конвульсии и агония? Первым (но не последним) в нашем веке, кто не ситуативно, а радикально и последовательно взялся разрушать этот порядок, был Путин. Он использовал Россию как инструмент разрушения текущего консенсуса. Она снова брошена в топку. Заточена на решение задачи, не имеющей ничего общего со здравым смыслом и тем, что можно было бы назвать «национальным интересом». Хотя речь, конечно, не о «светлом будущем», не о «прекрасной России будущего», а о немеряных претензиях на доминирование – комплексе зловещей Старухи из пушкинской сказки о рыбаке и рыбке. Путин и его окружение – и есть эта безумная Старуха. И туда же, еще более фатально, брошена, увы, Украина. В украинском случае речь идёт не только о прямом пересмотре границ и допустимости силового их изменения. То, что в Украине и с Украиной делает Россия, - это инструмент угроз, давления, запугивания, шантажа. Они адресованы всем. В ближневосточном — о потенциальном выходе вообще за пределы здешнего бытия, выворачивании реальности наизнанку. Украина как кейс «порогового поведения» Украинский конфликт важен в контексте «сдвига порогов допустимого». Украина оказалась линией, где проверяется, насколько вообще ещё работает старый порядок. На земле Украины находится линия фронта между порядком и «хаосом». Этот «хаос» еще называют не без оснований новой, третей мировой войной. Но суть этой войны не в экономике и не в политике, она экзистенциальна. На кону судьба цивилизации Запада, ее генеральной духовной традиции, связанной с авраамическими религиями, с античностью, с новоевропейским гуманизмом. Есть мир, где всё ещё работают рациональные правила — интересы, баланс, сдерживание. Там живы – не спорьте! – идеалы и ценности. И присутствует, как бы кто ни спорил, практическая гуманность. И есть силы, которые эти правила и нормы, обычаи и вкусы либо отвергают, либо считают временными. Бесчеловечные средства Путина являются частью его цели. Ее реализация грозит опрокинуть человечество в замогильный мир новых Ассирии или Карфагена, воздух которых гибелен для личности. Не факт, что это получится. Однако, если действия, ранее считавшиеся недопустимыми, не получают системного ответа, они со временем нормализуются. Если это проходит без последствий — правила обнуляются. Это создаёт прецедент, который может быть использован другими акторами — в том числе в совершенно иных регионах. Любая демонстрация того, что международная система не способна эффективно реагировать на нарушение базовых норм, снижает сдерживающий эффект. И наоборот: последовательная реакция усиливает предсказуемость и повышает цену эскалации. Украина в данной конфигурации — это не периферийный эпизод, а один из ключевых индикаторов состояния системы. От того, какие нормы удаётся сохранить или утратить в этом кейсе, зависит поведение других акторов, включая тех, чья логика изначально менее связана с рациональным сдерживанием. Именно поэтому эти, на первый взгляд, разрозненные кризисы оказываются взаимосвязанными на уровне последствий, а не причин. Если система не выдерживает в Украине — это сигнал всем остальным: ограничений больше нет. И наоборот: жёсткое удержание рамок в одном месте снижает риск их обрушения в другом. Вопрос везде один и тот же: есть ли ещё границы, которые нельзя переходить. Если ответ «нет» — следующий шаг становится лишь вопросом времени и возможностей. В Украине решается, останется ли мир системой ценностей и правил или превратится в пространство силовых экспериментов без каких либо ограничений.