Хроники улицы Вишнёвой
Галя Форд
Аккуратно завёрнутые в несколько слоев целлофана листы лежали под нижней доской лестницы разрушенного дома. Кто-то очень позаботился сохранить документ. И хотя бумага местами сгнила, текст читался хорошо. Много в записях сумбурного, непонятного, события изложены неправдоподобно: собаки с человечьими головами, павлины красные, девы на деревьях, птицы со стальными крылами.
Автор то ли сказку сказывал, то ли блаженный. На первых страницах речь шла о некой улице Вишнёвой. Селились на ней люди мастеровые. Соперничали между собой не в силе, а в умениях. Один наличники кружевные мастерил, другой фигурки деревянные строгал, а третьи кулинарными изысками славились. Женская половина, автор подробно, с особым удовольствием описывал быт поселенцев, варила сладкий мармелад из лука. Брали исключительно красный сорт. Нарезали, долго тушили с добавлением специй, вина и мёда.
По всему видно, хорошо жили на Вишнёвой. А потом страсти разные описываются. То ураган сильный случится, то смерч. В садах деревья валило, людей по ночам ветер уносил и сбрасывал в подвалы. Места всем не хватало, ярусами складывали. От долгого лежания несчастные в бревна превращались. К праздникам их на доски пилили и выдавали для строительства новых домов. А ещё купола с неба падали, а на месте образов флаги вырастали.
В рукописи много зачёркнутого, чёрной краской целые страницы измараны. В тексте имя Софьи Перовской мелькнуло... К чему упоминалась террористка, непонятно? Но название «Вишнёвая» пропало. Неожиданно повествование оборвалось на фразе: несчастье стряслось. Едва спасли добрые люди.
Кого спасли, от чего спасли?
Далее записи вел другой хронограф. Почерк у него мелкий, с сильным нажимом. По сему, очевидец событий скрытного характера. Не любил толпу, всё в себе держал, но глаз у него цепкий. Особливо, до тютельки вглядывался в Алевтину Степановну Фунтикову. Обращался к ней, не иначе как «светозарная». Собственно, о ней и шел весь сказ в рукописи.
Внешностью Алевтина Степановна напоминала пивную бочку. Руки обрубышами из тела торчали. Сами они не двигались, а пальцами ловко шевелила. Ноги — чурбанчиками. По ширине плеч ставила. Оно и не удивительно. Тулово обширное, коль на бочку похоже, попробуй, удержи. А Алевтина Степановна изловчалась. Голова у неё винтом — круть-верть. Зазевкаешься, глядь, со спины глаза таращит, всякую мелочь взглядом сверлит.
По всем описаниям, Фунтикова, главной на улице слыла и оченно боялись её. На полях рукописи тому подтверждение: взрывная, не знаешь, из-за чего вспенится.
Алевтина Степановна товароведом высшей категории числилась. Ларёк, где она служила, местонахождение имел знатное. Куда ни сверни, куда ни пройди, непременно натыкались на низкий лоб Фунтиковой в раздаточном окне. Великую силу имел он. Манил и завораживал. А туточки и транспарант по всей длине: «Пейте пиво пенное, будет избавление». Как не приклониться?
Уличане с утреца к ларьку тянулись. Чин чинарём выстраивались. В шеренге смиренно стояли, в землю смотрели, избавления ждали.
— Привет вам, земляки, — властно апеллировала к толпе Алевтина Степановна, — как оно? Ничаво.
— Да, да, — отвечали ей хором, — вашими молитвами, светозарная вы наша!
— По чём брать станете? За донос иль во славу речь?
Очередь бурлила, нервничала: «И за донос, и за славу! За всё вместе, лишь пивом оделяйте, да нас радуйте своим присутствием!» После этих слов всяк норовил в лоб лобызнуть избавительницу.
Уличане любили, когда Алевтина Степановна довольна, когда прибаутками сыплет. Коль говорила, — Глуподырые! Ёперный театр, а не улица, — настроение хорошее.
А ежели насупится, губы ниткой, не жди пивка — и точка.
— Как же? — гудели в толпе, — чем не угодили, лучезарная?
— Пошли восвояси! Вчерась пели? Пока не дознаюсь, кто, всё на сухую.
И часа не проходит, как нарушителя к ногам Алевтины Степановны волокут.
— Вон с нашей улицы, — указательными морковками тыкала Фунтикова, — не любишь родину, не блюдёшь закон. Обычно по пятницам находились вольнодумные. Пива, видать, не добрали. Но таких — раз-два и обчёлся. Обычно старались не вводить во гнев Алевтину Степановну. Уж оченно к пенному приобыкли. Да так основательно, что вширь росли не только сами, но и дворовые хозяйства их пухли. Дорогой не проехать, только протиснуться.
Хронист уважал Фунтикову. Печатными буквами выделил её лучшие качества: бельё по ящикам, еда по калориям, уличане по росту. Умела наперёд скалькулировать, не дать маху с нормой пива на рот.
Как стемнеет, энергией неуёмной наливалась. Земля дыбилась, ветер налетал неистовый. Это Алевтина Степановна заводилась и ввысь взмывала. Страшно и отрадно на пивную бочку взирать. Со дворов махали вслед кто флагом, кто охранной грамотой: давали её людям служивым, тем, кто к ларьку приписан.
И случилось непредвиденное однажды. Узрела Алевтина Степановна рощу каштановую. Сколько раз летала мимо, а не замечала. Хотя глаз востёр. Скорости-то ещё те. Чуть не грянулась наземь от изумления. На самом высоком дереве восседала то ли девица, то ли птица? Вся такая яркая, пригожая. Коса до земли, движения мягкие, от них приятен звук по округе идёт.
— Кто така?
— Доброго здоровья и вам, — промолвила девица.
— Ты мне зубья не заговаривай, отвечай, откедова?
— Руслана Витальевна я, живу здесь испокон веку.
— Своих всех знаю, ты не нашего розлива.
— Что вы! батюшка мой покойный, да его батюшка здесь сады выращивали, матушка мармелад варили. И дом мой здесь сто лет как стоит.
— Не знаю, не знаю, — крутнула головой два раза вкруг себя Алевтина Степановна, — раз не знаю, значит, и нет тебя. Завтра за пивом придёшь, слушать тебя будем.
— Не пью я пиво, Алевтина Степановна.
— Все пьют, и ты пить будешь.
Наутро мимо дворов пивная бочка с бульканьем катилась: «Чегой то я, кожилюсь. Подумаешь коса, подумаешь, на птицу похожа. Всё равно простовата. Ни кожи, ни рожи». Тяжёл путь Алевтины Степановны, с боку на бок переваливалась. По всей округе слышалось шипение, урчание, глухое фырканье и необъяснимое: «Тсс-пфак». Больше всего боялись светозарную в таком состоянии. Спрятаться бы, да некуда. Понуро потянулись уличане к ларьку пивному. Бабы ныли, дети хныкали. А дева, что на птицу похожа, даже бровью не повела. Сидела припеваючи на дереве, косу плела.
На полях рукописи, аккурат напротив описания девы, маргиналия странного содержания: «Удвой удой, утрой удой, а то пойдешь ты на убой!»
Чудно. Ну, да ладно. Бросить бы сие чтиво, да зуд познания не даёт.
***
Алевтина Степановна не пошла в ларёк, как есть предстала, всей бочкой. А сверху пена поднималась. Народ безмолвствовал.
— Неблагодарные, — воскричала страшно Фунтикова!
То был крик необыкновенный. Многие навсегда испугались от того крика. Свидетельство с печатями из листов рукописи выпало. В нём чёрным по белому писано: «Я, Болонкин Иван Иванович, прошу начислить льготу по причине страха».
Следовательно, с энтого места ведомо, кто сей скрупулезный портретист Алевтины Степановны.
Почерк у него округлый, без острых углов. Буквы мягкие. Строки скачут. Дрожащим пером нацарапано:
«Алевтина Степановна от крика свово ввысь приподнялась. Из волос ейных мухи вылетели. Да не простые, а со стальными крылами. Роем, над самыми головами кружили, а потом вдаль унеслись.
— Куда они? — спросили уличане.
— На кудыкину гору, воровать помидоры, — захохотала Алевтина Степановна.
— Вы пошто мне не донесли про деву в каштановой роще?
Ответ держать старец вышел, жизнью умудрённый.
— Светозарная вы наша, кто ж знал, что вы не всех нас в головушке своей светлой держите. Мы жили не тужили, о каждом у вас дума-думная. Ни время, ни заботы вас не меняют. Така вы, ваше светозарие, гладкая и энергичная. А что Русланка не льнёт к ларьку, так она того, с детства.
— Дура, что ли?
— Так и есть, матушка! — собачек да кошечек привечает, с птичками целованькается, банки да бумажки у пруда собирает. О таком чудотворном снадобье, как пиво ваше, и не догадывается.
— Собачек, говоришь! интересно… — Алевтина Степановна лицом посветлела. Нравилось ей, когда стать её хвалят. Заезжал к ней погостить колдун с большущим животом. О чём кумекали, про то не ведаю, но то, что на дворе чан с молоком кипел, а Фунтикова в нём плескалась — так это все видели. Знамо, не зря млеко горющее терпела, только Русланка, дурёха, всё одно краше. Нет бы прикинуться бедненькой, да косенькой.
Наутро в сторону каштановой рощи пыль столбом. Зверь пронёсся, аж земля встряслась. Не разглядеть, кто? Распознали опосля, как залаял.
То пёс с человечьей головой бежал. Громадный, с густой вздыбленной шерстью цвета тёмной охры, с пятнами белыми на груди и лапах, уши торчком, а хвост — пистолетом. Глаза тяжёлые, золотисто-карие. В них то ли верность, то ли смелость, то ли лютость. На морде, то бишь на образине его — боевой шрам. Лай яростный. Полканом называли.
Руслана Витальевна увидала зверя, потянулась к нему приветливо:
— Пёсик, какой большой, мохнатый. Иди ко мне.
А тот опешил от ласки нежданной. Попятился, заскулил.
Алевтина Степановна тут как тут.
— Фас, сказала!
И вновь взвился полузверь. Глаза кровью налились. Наряд Русланин давай трепать нещадно.
— Больно, — вскрикнула девица.
— Нравится, не нравится, терпи моя красавица, — молвила в ответ товаровед высшей категории.
— Зря вы собакой меня травите, ничего дурного не замышляю я. Сижу на дереве, песенки пою, — хотела было сладить с Фунтиковой Руслана Витальевна. Да не тут-то было.
— Ты или живи по моим правилам, или Полкан в клочки изорвёт. Вот моё крайнее слово, и оно — верное.
— Миленькая, чего же вы желаете?
— Во-первых, скидывай одёжу свою. Мы, здешние, в сером и коричневом ходим. А ты, зазуба, не тобой заведённое нарушашь.
— Чем же не угодили вам мои платья?
— Разврат плодишь!
— Что вы, миленькая, разве это разврат? — Руслана Витальевна сумочку звездчатую Фунтиковой протянула, — Гляньте, какая прелесть с фермуаром!
Алевтина Степановна, как увидала блёстки, аж струпьями пошла, пена пивная изо рта хлынула. Аллергия у неё, сердешной, на красоту-то. Изо всей моченьки своей возопила:
— Полкан! Фас!
Взъярился пёс, в самое горло Русланы Витальевны вцепился. Добрые люди израненную Русланку в рощу унесли.
А тут вскоре и зима на порог.
Записи прерываются. Вместо них — цифры да рисунки. На одном павлин красный крылами машет, на другом лица женские горем побитые. Об Алевтине Степановне писано скоро, словно торопились: «Жива, здорова, у пивного ларька народ ещё теснее».
Далее читаем:
«Слово молвили хором.
— Не посрамим улицы нашей, памяти предков наших!
— Око за око! Зуб за зуб!»
Болонкин, что записи вёл, дюже мастер рисовать. Хорошечно у него получилась толпа ларёчная: ровно по линейке, взгляд к плечу.
— Служивые, братья! Вперёд! — воззвала Алевтина Степановна к собранию, — туда, за горизонт.
А он, горизонт тот, ровнехонький, словно ленточка. И потопали уличане, ать-два, ать-два, пошагали вдаль. Одну возвышенность, другую одолели, один мост, другой мост прошли. И ещё мост, и ещё возвышенность, и ещё, и ещё…
Алевтина Степановна в бочку пивную больше не превращалась. Пимжак надела строгий, орденами грудь завесила — уличан бодрить.
— Здорово, братцы!
— Здравия желаем, ав, ав — подавали те в ответ голос.
— Одолели возвышенности да мосты?
— Ав, ав, — кивали светозарной утвердительно.
— В дозор ступайте, к каштановой роще.
Ночью прокрались соглядатаи к дому Русланы Витальевны. К щёлке припали. Видят, а там дым коромыслом. Стол накрыт. По тарелкам борщ разлит, ватрушки всякие с маком. Сама хозяйка песню поёт. Слов не разобрать, не по-местному. Сгоняли за банкой стеклянной. Прильнули к стене. Сквозь говор, гитары перебор, слова слышат неслыханные: «февраль, предсказатель, предтеча, метелью закружит под вечер, от зимы заберёт ключи…»
Мигом к Фунтиковой с донесением: «Заберут ключи, сказали!»
— Так, так, так! Ключи! Нет, стервоза, не бывать тому.
Алевтина Степановна вдругорядь энергией налилась. Снова под ногами ейными земля вздыбилась, корни деревьев скорёжились. Из волос мухи со стальными крылами взвились, и со всего разлёту в оконные стёкла Русланы Витальевны врезались.
Звон стоит, дом огнём горит. Гости Русланочки прочь бросились, а у порога пес фунтиковский тут как тут когтями их цепляет.
— Помогите, люди добрые, — закричала Руслана Витальевна, — ни за что ни про что истребляют!
Тишина в ответ. Только в окнах занавески плотнее задернулись.
Сказать ли за всю истину, улица хотела помочь, да лень с печи вставать. На дворе-то зима вьюжит. Пивко бродит, урчит приятно в утробе. И сердцем чуяли: нельзя с Русланочкой силой. А ум замер, не горазд был без фунтиковского указания шевелиться.
А светозарная тем временем велела рощу каштановую дотла сжечь, а тех, кто в гости к Руслане Витальевне захаживал, по реке сплавить. Так тому и быть, коль светломудрая решила. Думали, быстрёхонько всех упакуют. За три дня управятся, а там и конец ссоре. Ан нет. Русланка, кто мог подумать, птицей красной обернулась. Крылами машет, ветер гонит. У Фунтиковой от тех взмахов кожа огнём горела, дух пивной в пар уходил, а с домов крыши сносило, да урожай погибал. Возрождались лишь от пива пенного. Нальются до самого горла и давай крушить, что под руку попадёт. От улицы мало чего осталось. Да и уличан поубавилось. Волнения поднялись: «Так и сгинуть недолго. Договариваться надо». Послали самого старого на поклон к Алевтине.
— Матушка, святовзорная, можо достаточно? Горит округа.
Алевтина сызмала упрямая. Неспроста поперек рожалась. Хоть кол на голове теши, где ей старца послушать.
— Ах ты, проваль тебя возьми! Не будет улицы, ничего не будет.
И снова ночь огнями горела. Из косм Алевтиньеных мухи вылетали, птица красными крылами махала, Полкан совсем озверел, на всех без разбору бросался. Смертный бой шёл. Ох и тяжко приходилось. Ларёк рухнул. Пиво прокисло. Алевтина Степановна сама от жажды мучалась, да и другим досаждала. Всё смешалось. Вот к сгоревшему ларьку бегут: «Пиво, только пиво! Ничего кроме пива». А как Руслана Витальевна в образе павлина красного являлась, к ней на поклон: Красавица, сестра, не хотели зла. Вконец ополоумели уличане от скандалу бабского. А тут ещё напасть стряслась. Из-за горизонта человеки странные потянулись. Одежонка рваная, глаза белые, злую обиду таят. Пошли по дворам бродить, уважения требовать.
— Подвиги не чтите, — дубьём грозно махали.
— Тише, тише, мальчики, любим вас, всем сердцем почитаем.
Только мальчики глухие на слова пустые. Данью подворья обложили.
Пошёл меж уличан разговор тихий. По вечерам в сенях собирались. Один молвил:
— Я тебе так скажу, товароведу на покой пора. Пиво кончилось. А она на што?
Второй чесал затылок, смотрел растерянно:
— Согласен я, но нельзя нам поперёк воли фунтиковской. Коль поставлена свыше, нам только поддерживать. Улица нам, как мать родная.
Алевтина Степановна в ту пору к зеркалу частенько подходила, лицо своё широкое щупала:
— Свет, мой зеркальце, скажи, что сотворить должно? Боюсь, старухой стану, кто за мной пойдёт? Вон, и дружинники ропщут, недовольство в округе. Нельзя мне уходить. Сгинет улица.
Затрещало зеркало, хрустнуло. Задрожала Алевтина Степановна. На крайнее решилась. Сход у разбитого ларька назначила.
— Кто хочет доказать, что любит меня, — гудел глас её суровый, — тот пусть отрубит указательный палец правой руки своей!
Не разобрав, что хочет светозарная, закричали во весь рот жители: «Рады стараться, ваше многоуважаемое!»
А когда пошли по дворам с топорами, диким криком кричали, но назад пути нет. Сами согласились.
И полилась кровь по улице Вишнёвой…
То ли правду написали, то ли выдумка, только улица что кладбище. Изъеденная ржавчиной, дырявая сетка-рабица, балкон с поломанной балюстрадой, чёрные от огня бревенчатые стены. Распахнутые, вот-вот упадут, ставни. Вместо крыльца зияет пробоина.
Пора уходить, да голос живой, разумный послышался со стороны.
— Мил человек, подсоби.
— Неужто живёте здесь?
— А как же. Вот давеча крышу починил. Сынок вот-вот родится.
— Про Алевтину Степановну слышали?
— Энта та, что пивом сто лет назад торговала.
— А про ссору её с Русланой Витальевной помните?
— Ни… то никому не ведомо.
— Неужто и документов не осталось?
— Как корова языком слизала. В народе байки всякие ходют, да вранья в них больше. У кого Руслана Витальевна в богатыри записана, а у кого Алевтина Степановна. А вы чего здесь забыли, тоже строитесь?
— Нет, просто прохожий. Случайно забрёл.
— А в сумке что?
— Грибов набрал…
