Извечный ватник (по аналогии с "урфашизмом" Умберто Эко)

В преддверии "праздника" вдруг нащупал у себя некий давний запас опыта, знания и впечатлений - такой запас, каким может оказаться нагноившаяся заноза или просто грязь под ногтями. Мое дело - от него избавиться, а ваше дело - терпеливо читать.
Итак. 66-й год, первый курс на Физтехе, первый осенний выезд на картошку (людям совковой эпохи не нужно объяснять, что это такое). Свобода на природе. Идиотский и, наверное, унизительный труд по отковыриванию из мокрой глины картофелин, оставшихся после комбайна, нас совсем не раздражает. Мы готовы еще и не на такие подвиги и полны эйфории от успешного поступления в самый лучший ВУЗ в мире. Мы открыты, дружелюбны, самоуверенны и самодовольны. И вот обычный вечер на краю поля у костра.
Разумеется, с водкой, но много ли нам, 17-летним интеллектуалам, нужно? Грамм по 100, и уже улет в открытый космос. И начинается беседа, бурная, беззаветная, переходящая в спор, но не доходящая до скандала. Конечно, о политике. Точнее - о нашей нынешней дате. Я, самый искушенный, самый растленный во всей этой компании, без оглядки ставлю базовые понятия на свои места. (Разумеется, лучше было бы с оглядкой, потом я это понял, но модус вивенди не изменил до сих пор.)
В общем, не прошло и часа, как все мои оппоненты уже были на лопатках, над костром витал дух еще не зрелого, но все-таки либерализма, казенный патриотизм, поверженный, валяется рядом на сырой земле, и тут мой главный противник, мой визави обратился к неотразимому оружию, к ядерной кнопке. Он встал, слегка пошатываясь, во весь рост и, освещаемый нервными сполохами костра, затянул дрожащим, пьяным, но до слез искренним голосом: "Не плачь, солдат, нам не положено! Ну что тут делать, плачь не плачь. В чужой степи, в траве некошеной улегся (или свалился? не помню) маленький трубач..."
(Уж лучше запел бы "врагу не сдается наш гордый Варяг" - но, видимо, слов к этой песне он не знал.)
Люди моего поколения наверняка помнят этот пошлейший официозный шлягер. В этой ситуации я был полностью обезоружен. То есть как это так? Ведь на Физтех с ай-кью ниже 130 в принципе невозможно поступить. Ведь еще три месяца назад приемная комиссия нещадно отсеивала тех, кому могла бы в голову прийти такая примитивная, такая идиотская аргументация...
Но это в физике и математике. А вот когда за душу берет, тут уже совсем другое дело... Я тогда еще не знал имен таких заслуженных ученых, чей интеллект вне всякого сомнения, а вот с мыслями полный швах. Таких, как, скажем, Шафаревич, великий Фоменко и толпы других уродов. В общем, у меня на глазах перелистнулась книга жизни и легла следующим разворотом... который я до конца не прочитал до сих пор.

***

ЗЫ. Для тех, кто не въехал. При чем здесь Умберто Эко? Да я просто примазываюсь к его славе и добавляю к его 14-ти признакам фашизма свой, 15-й симптом. Это способность или привычка, когда кончаются разумные, рациональные аргументы, вдруг выскочить в сферу иррационального, рвануть тельник на груди и заорать "дидываивале" или затянуть хоть «Хорста Весселя», хоть гимн путинского союза.

Лицензия на убийство

Помню стихотворение одного поэта-ветерана, услышанное на знаменитых поэтических вечерах в московском Политехническом музее. Это было очень давно, когда память о войне была совсем свежа, а ветераны были еще молоды. Там по сюжету солдат возвращается с фронта к своей женщине, но она не принимает его. Говорит – у тебя теперь нет сердца. Ты сам его расстрелял, разменял вместе с каждой пулей, выпущенной по врагу. Иди теперь назад, на свои военные дороги и собирай свое сердце в пыли и в бурьяне, кусочек за кусочком. Тогда мы еще посмотрим.

***

Вот тут мы уперлись в очень важный, трагичный вопрос. Вопрос о воинском долге. Это очень сложно. Да, с одной стороны – подставь другую щеку. А с другой – наступающее на тебя зло раздавит тебя вместе с твоей щекой и твоим пацифизмом, а заодно раздавит и твоих близких, и вообще те ценности, ради которых мы живем.
Ну, и как разрешить это противоречие? У меня, как у христианина, есть на это очень серьезный, трагический, но при этом позитивный ответ. Да, если родина или что-то другое, что ты ценишь выше своей жизни, зовет тебя на защиту, ты обязан (или хотя бы имеешь моральное право) взять в руки оружие. Да, ты идешь убивать. Но при этом ты должен понимать, что в такой ситуации ты приносишь в жертву не просто свою жизнь (это если тебя убьют). Все страшнее. Ты приносишь в жертву свою бессмертную душу. И вот если ты осознал всю тяжесть, весь ужас своего самопожертвования, ты можешь смело идти на фронт.
Другая сторона этой мудрости, этого осознанного жертвоприношения - подчеркнуто щепетильное отношение к врагу. Неприкосновенность пленного, помощь раненому, смиренные почести по отношению к убитым. Если опустишься до садизма, злорадства, сладострастия - душа уже будет потеряна безвозвратно. А если, празднуя очередную победу, горделиво ударишь себя пяткой в грудь - сразу обнулится и весь твой подвиг, и это жертвоприношение.
Но если ты все-таки живым и не оскверненным дойдешь до конца войны, домой ты вернешься уже не таким, каким ушел. Душа твоя так и останется не при тебе - она будет принесена в жертву. Не Христу, а древнему кровожадному Марсу. И всякий ветеран первым делом должен после войны не хвастаться своими победами, а идти в монастырь или куда еще и как-то искупать взятый на душу грех. Отмаливать обратно свою пожертвованную душу. Молиться за упокой других душ, которые он разлучил со своими телами.
Да, конечно же, это грех, взятый ради ближнего своего, грех, местами очень похожий на подвиг. Но все равно он требует искупления и покаяния, а вовсе не прославления. Отчасти именно поэтому нынешний праздник дня победы — воистину бесовские пляски. Вместо него в нашей стране должен был бы быть день траура и раскаяния. День медитации. Именно такой ритуал больше всего мог бы содействовать примирению людей и народов между собой.

Военные мемуары

Вдруг осознал, что мой «полупочтенный возраст» ничуть не меньше, чем у большинства дребезжащих золотой чешуей ветеранов, так что и у меня уже вызрели права на собственные воспоминания о войне — как я ее видел и как она повлияла на становление моей личной личности.
Разумеется, в моем поколении главная встреча с войной происходила на черно-белой целлулоидной пленке. С уродливыми лицами фашистов и благородными лицами «наших» разведчиков. Со скрипучим немецким и певучим русским языком. Но были встречи и поживее. Не буду говорить о раннем детстве в Севастополе, где ни один дом на нашей улице не доставал своими руинами до уровня второго этажа и где выезд с улицы был заперт сожженным танком, в который никто из моих ровесников не отваживался залезть, потому что из него страшно воняло (мы еще не понимали, чем).
Так вот. Я о своем втором знакомстве с этим главным запахом войны — запахом трупа, запахом смерти, запахом убийства. Помимо кино, войну нам тогда подавали еще и в виде «встреч с ветеранами». Когда я кончал школу, от войны нас отделяло всего-то 20 лет — как сейчас от «лихих 90-х», и ее участники были не просто живы — это были даже не старые люди, зачастую еще не вырвавшиеся из того страшного, смертельного морока. Вот о встрече с таким героем, с такой жертвой я и хочу рассказать.
Это год где-то 65-й, и я, соответственно, учусь в 9 классе. В такой же, как сейчас, весенний предпраздничный денек нас задерживают после уроков для встречи с очередным ветераном. Ничего интересного. Мы и тогда были пронизаны цинизмом (не злостным, не осознанным, а простой ребячьей отстраненностью от всего этого взрослого официоза), так что на все такие предприятия нас загоняли силой, а на выходе из актового зала стояли учителя, дабы никто из пацанвы не разбежался раньше времени.
И вот перед нами очередной «семирыжды герой Советского Союза», один из толпы «великих организаторов победы», которые уже тогда успели нам намозолить глаза. Правда, на этот раз на сцену вышел не штабной служака и не заплечных дел мастер из НКВД (а мы тогда были уже не такими уж и дураками, и всю эту нечисть, хоть и с трудом, хоть и не слишком уверенно, умели отличить от порядочных людей). Теперь нам повезло. Это был настоящий фронтовик, честно заслуживший все свои брошки, вывешенные рядком на груди.
Снайпер, награжденный орденами за то, что лично, своей рукой убил то ли 200, то ли 400 немцев. Не буду врать насчет цифр, но, помню, он, этот герой, называл, притом не один раз и ни разу не спутавшись, именно точное число — так, как профессиональный донжуан называет число затащенных в постель женщин. Вот в том-то и было все дело. Это сравнение с донжуаном, с сексманьяком — оно совсем не случайно. Именно оно и открыло моей еще не зрелой душе один из самых важных аспектов всякой войны.
Тогда, в середине 60-х, 15-летнему мальчишке естественно, как и во все другие эпохи, были уже известны многие чувства из всего эротического спектра. Многие, но не все. И по причине личной недозрелости, и по причине явной сексуальной недозрелости всей моей эпохи. В частности, я практически ничего не ведал насчет разного сорта извращений, эксгибиционизма и разнузданного сладострастия. Не понимал я и того, насколько все-таки садизм тесно переплетается с явлениями эротического плана.
Но вернемся к нашем «герою». И услышим, как всегда, суконные речи в стиле газетных передовиц. Однако докладчику было тесно в этом чуждом ему мире казенной политики, он с явным нетерпением отбарабанил все, что было свыше обязательным элементом вписано в его сценарий, после чего с азартом приступил к тому, ради чего он, собственно, и явился в нашу школу. А пришел он просто похвастаться. Да. Перед ребятишками похвастаться, какой он ловкий, какой жестокий и веселый убийца.
Перед нами страница за страницей развернулся классный, крутой боевик, каких нам не показывали в кино. Вот №№ год на №№ фронте. Наш герой неделю приискивает себе удобную позицию, а потом, как на народном гулянье в тире, щелкает беспечных фрицев... пока они не утрачивают беспечность. Потом меняет позицию, его перевозят на другой участок фронта и снова... щелк, щелк, щелк. Притом, зараза, помнит же в лицо каждую свою жертву, ее мимику, жесты, привычки, манеры. И рассказывает о них — где с юморком, а где... со сладострастием.
Особенную нежность у него вызывали офицеры. Те заслуживали флирта аж на несколько дней. Чтобы выследить, просчитать все их натоптанные тропинки. И тут уже заслуженный, выстраданный оргазм бил настоящим фонтаном. Да. Это был оргазм. А я его еще не видал так вживе написанным на лице взрослого человека. У него дрожали губы, по лицу бродила полубессмысленная улыбка и... да, конечно же, с уголка рта уже потянулась лоснящаяся полоска. Зрение у меня тогда было поострее, чем сейчас, и через весь зал я хорошо видел и блеск в глазах этого извращенца, и его слюнявый рот, и подергивающиеся мышцы на щеках.
Я сидел в последнем ряду (с хитрым расчетом слинять при первой же возможности), но вся эта история на первых порах меня увлекла так, что я забыл о времени... пока к горлу не подступила настоящая, подлинная тошнота. Зажав рот, я ринулся к двери, и учителя не стали меня удерживать, видя, что мальчику нужно в туалет.
Вот, собственно, и вся история. Не скажу, что очень уж важная, но мне она открыла глаза на кой-какие вещи, которые потом вылезали на моем пути. Сейчас, полвека спустя, когда я утратил такую нежную юношескую чувствительность, закончу сей праздничный опус спокойно, без истерии, любимой элегической цитатой из Олдингтона, ветерана еще Первой Мировой: «Ну вот и закончилась война. И пора о ней забыть. И простить всех предателей... а заодно с ними и всех героев».

***

ЗЫ1. Ехидный внимательный читатель спросит — а где же я жил в Севастополе, если все дома были в руинах. А вот жил. Моя семья, семья морского офицера 4 года жила в самом центре, на Керченской улице в подвале разбомбленной бани, от которой над землей остались только огрызки стен по пояс высотой. И ведь неплохо жила. Это были не худшие наши годы.

ЗЫ2. Другой ехидный читатель скажет, что не стоит всерьез принимать все рассказы ветеранов — даже если они не ряженые, как сейчас, а действительно были на фронте. На это я отвечу, что да, конечно, в человеческих воспоминаниях правда и вымысел сплетаются зачастую даже независимо от воли рассказчика. Да, я потом слышал немало ветеранских рассказов, высосанных из пальца или, хуже того, просто содранных с телесериалов. Но тут ведь вот какое дело — когда человек с таким искренним пафосом рассказывает гадкие выдумки, это еще противнее, чем когда это все чистая правда.