ЗАБУДЬ МЕНЯ В ЧЕТВЕРГ

 

Колесико застряло в асфальте, пришлось дергать. Дернула, с шумом вдохнула прощальную пыльную жару с запахом шелухи, чемодан грохнул каменным кривым аккордом, и смешно подпрыгнула на месте, как от выстрела, который мимо, но лично, персонально.

- И вечно такое обиженное лицо! – пошутил Марк. Он всегда шутил, поэтому даже когда он не шутил, можно было думать, что Марк шутит. – Теперь я должен тащить, да?

- Не должен, - заулыбалась Лиза (улыбка – потому что шутит), - Я же сама этот чемодан выбрала, да? Правильно?

Когда выбирала его, Марк ворчал, это какой-то седьмой километр, чушь, пластик, халтура,  будешь сама тащить, учитывай это, потому что вот у меня рюкзак, я не могу чемодан еще. Но Лиза уже купила свои восемь платьев и совершенно одинаковые туфли числом четыре, две пары блестят розовым леденцом, две серебрятся рыбкой-русалкой, не оставить. Тащишь, тащишь, всю жизнь что-то тащишь, а самого главного не утащить. Тук-тук. 

Стесалось колесико, пришлось волочь, и стучало, но Лиза улыбалась, чтобы Марк не подумал, что она хочет его в чем-то упрекнуть, тем более рядом вокзал, кругом вокзал, всего можно коснуться рукой, воздух горячий, железнодорожный, столько сил – дергает, хохочет. Но лицо уже напряженное, а это нельзя.

Они приехали слишком рано, до поезда оставалось часа два. Марк сел на скамейку, уложил рядом рюкзак – длинный, тугой, спеленатый, с торчащей алюминиевой трубкой и напрягшейся под оранжевым брезентом осью будущей палатки, ибо палатка, как и дом, бывшей не бывает, а только грядет, намекает на грядущее размещение, уютный колышковый чертеж уже следующего лета.

Марк закурил. Лиза сказала:

- Давай сходим в Макдональдс, раз уж мы так рано, купим еды какой-нибудь в дорогу.

- Иди сама, если тебе нужно, - пошутил Марк.

- Или на рынок? – задумалась Лиза, - Но оно все будет сутки с нами ехать. Но я хотела привезти домой, наверное, инжира. Но страшно.

- Тебе страшно? – переспросил Марк, - А при чем тут я? Ты хочешь, чтобы я принял какое-нибудь решение? Я не хочу принимать решения. Ты просто реши, чего ты хочешь.

- А ты?

- Я хочу покурить и чтобы ты меня не дергала по поводу каждого своего мелкого-бытового решения, которое ты никогда не можешь принять, - очень мягко объяснил Марк, такой тихий и красивый в тени немыслимо пыльных вокзальных тополей, - Хочешь сходить в Макдональдс? Иди, конечно. Просто не нужно делать так, как будто это я тебя посылаю чего-то купить. Сама ответь себе на вопрос – чего ты хочешь? Не будь такой нерешительной.

- А тебе что-то нужно? – спросила Лиза. – Ты есть хочешь?

- Лиза, - еще мягче сказал Марк, - Ты, пожалуйста, думай о себе. Заботься о себе. Я сам о себе позабочусь.

- Пить? – спросила Лиза высоким и гулким, как у болотной птицы, голосом. 

- Я сам потом пойду и куплю, - уже с какой-то жалостью сообщил Марк, - Два чизбургера. Можешь принести мне два чизбургера.

Лиза сделала по пыльному асфальту три шага, потом развернулась и сделала два шага обратно. У нее на коленках сидело по мухе, на одной – простая зеленая, на другой – маленькая черная, липкая, виноградная, даже мошка скорей.

- Ну что еще? – очень усталым голосом спросил Марк, - Можно я просто посижу спокойно?

Лиза сняла с плеча сумочку с документами, достала из кошелька деньги, засунула их в карман шорт. Повесила сумочку на шею Марку. Марк сделал особенное лицо – как будто он сейчас заплачет. Он и правда почти плакал, так его все это достало.

- Ну, там просто цыгане, - тихим мрачным шепотом уточнила Лиза, - Они там стоят всюду, смотрят сразу, как уже знают все будто, кто куда едет и где слабые места. Я не могу, вдруг потянут и оторвут, а там паспорт, а там Шенген, ну пожалуйста, мы же еще в Барселону хотели в ноябре. Ты просто сиди, и все.

Марк вздохнул. Сумочка болталась на его шее, как радиоприемник.

Лиза отошла еще на пять шагов и обернулась. Подпрыгнула и помахала рукой.

- Лицо, лицо, не делаем злое лицо! – прокричала она, - Радиоприемник!

Марк закрыл уши руками и чуть не поджег себе левый висок.

Лиза пошла напрямик через всю эту огромную, жаркую, троллейбусную привокзальную площадь. Вдалеке сиял храмом Макдональдс, после четырех часов троллейбусной маеты хотелось ванильный коктейль, горное озеро, еще раз искупаться, два чизбургера, обернуться белой лебедью и кувшинчиком родниковой водицы, и хорошо, что я не курю, а то даже просто так одышка, подумала, переступая через высокий белый парапет. Без дурацкого чемодана с кривыми колесами должно дышаться легче, но вообще-то было не так уж и легко.

Вокруг роилось, билось и толкалось в ноги и локти чужое лето, стремительно исчезающее. Маршруточники вставали на ее пути, как горы: Алушта! Ялта-Мисхор! Партенит, кому Партенит, через пять минут отправление! Налетели бородатые поджарые старухи с корзинами медового, солоновато блестящего инжира. Валила невидимой зыбкой лавиной вдоль асфальта душная выхлопная гарь. Дети с белыми головками горделиво, как маленькие княжичи, сидели на огромном лиловом чемодане-троне, который будто бы ехал сам по себе. Прямо в лицо вдруг ворвался, закричал усатый, пахнущий серой, землей и потом мужик: Гурзуф! Гурзуф! Партенит! Всюду шумело, бурлило состояние первого дня, первого дымного часа отпуска, этих ранних утренних минут только что с поезда. На земле, будто в ожидании троллейбуса, лежала пыльная чурчхела. В Макдональдсе нарядные по случаю первого сентября симферопольские второклассники мутузили друг друга только что выданными учебниками и кричали: «Ты Варерик подонок! Ты Варерик пидарас!» Тот, кто был Варериком, бил-бил учебником шутливо и манерно, и вдруг начал натурально убивать, просто по-настоящему метить уголком энциклопедии в висок, все завизжали, Варерик просто сорвался, не выдержал, видимо, его гнобили весь первый класс и настала минута мести, ад взросления. Бледная тетя уронила поднос и сказала: «Ну вы гниды». Очередь превратилась в обычную толпу, из которой Лиза тут же выбралась вся измятая и в чужом ржавом мороженом. Ее вынесло к стеклянной двери, около которой стоял совсем маленький мальчик и громко, монотонно вопил: «Нельзя фотоаппарат, курите собаку! Нельзя фотоаппарат, курите собаку! Нельзя фотоаппарат, курите собаку!» Лиза обернулась, ей невыносимо захотелось увидеть собаку, которую малыш предлагает выкурить, ей уже чудился дредастый венгерский пули, но когда толпа прижала ее к двери всю целиком, выяснилось, что мальчик просто читает запрещающие знаки на стекле: «Нельзя фотоаппарат! Курить! И собаку! Нельзя фотоаппарат! Курить! И собаку!» Господи, господи, кричала в ответ какая-то женщина, возможно, мать, я уже поняла, спасибо за информацию, прекрати, прекрати!

Лиза захотела фотоаппарат, курить и собаку, для этого надо было выйти из Макдональдса как минимум. Куплю просто водички, сказала она себе, и снова выбралась на площадь.

Алушта, Массандра, Ялта, Мисхор, Ливадия, Алупкинский парк! – закричало над ее ухом так, как будто кого-то режут. Лиза засунула руки в карманы шорт, чтобы убедиться, что деньги не пропали. Цыгане сидели у автобусика, сложенные узко-узко, как вещи. Куда-то бежала толпа, как будто целый народ навсегда уезжал в эмиграцию. Таксист заблокировал троллейбус и погано ржал в окошечко. Маша уронила боржоми и получила по жопе. У обочины большая компания желтых, как тюльпаны, шелудивых собак сосала сумку из кожзама.

Лиза подошла к синего цвета маршрутке и села в нее. Мужчина с огромным волосатым носом спросил у нее, в багаже ли чемодан. Лиза кивнула. Ее соседи были белые-белые, как молочная пенка.

Маршрутка ехала два с половиной часа, Лиза немного поспала, когда проснулась, как раз была фактически набережная, где Ленин. Она выпрыгнула из маршрутки, немного прогулялась по набережной туда-сюда, купила бутылку грузинского лимонада, села на лавочку под пальмой. Это был идеальный, тихий летний день – видимо, до первого сентября уезжают самые шумные, многодетные, обремененные школьниками туристы, и остаются только сонные старички, вяжущие бабушки, отчисленные студенты. Лиза пила лимонад, рядом какой-то бабушке стало плохо, Лиза отдала ей лимонад, потому что сразу сказала: «Я вам сейчас помогу», но вспомнила, что оставила аптечку в сумке (там был нитроглицерин, Лиза все время носила с собой самые важные таблетки мира, готовая к тому, что в какой-то момент придется спасти человека от смерти сердечной, удушья, отека Квинке) и отдала бабушке лимонад, чтобы не позориться, и вообще нехорошо давать зря надежду. Бабушка выпила лимонад, раскраснелась, повеселела. Ее забрала какая-то другая бабушка, наверное, подружка, и они, радостно щебеча и держась за руки, убежали к морю.

Лизе раньше всегда снился один и тот же сон про то, как она уезжает из Крыма, упаковывает чемоданы, опаздывает на поезд и вдруг вспоминает о том, что ни разу так и не искупалась в море, как так? В этих снах она изо всех сил пыталась справиться, словить ускользающую суть этого неведомого морского, отменить поезд, сдать билет, даже пойти на осознанность и заставить себя на дрожащих медленных ногах спуститься по ступеням вниз, к санаторским нагромождениям гальки, но там уже безжалостно шумела оживленная автострада, лился горделивый чугун, пел бетон и до горизонта маршировали небоскребы, это был уже другой сон, черт побери, а в том к морю не спуститься никак, только бежать на поезд и переживать о том, что так и не искупалась.

Но в эту поездку в Крым Лиза купалась предостаточно – чтобы убедиться, она проворно лизнула собственное запястье: соленое, как огурец. И жесткие, как сушеная ламинария, волосы. Лиза завязала их узлом, как могла, спустилась к морю, свободно прошла сквозь вольно разложенные лежаки, разноцветные платки и прозрачные целлофановые медузы, начиненные персиковой костью, скинула шлепанцы и вошла в воду по колено. Потом подумала секунд пять, прошла немного вперед и поплыла – как есть, в майке и шортах.

Проплыв мимо визжащих дошкольников в зеленых надувных кругах, горделиво плещущихся, как индюшиные принцессы, старух с золотыми ушами, беспрестанно милующихся мелководных влюбленных и азартных спортивных пловцов вдоль-а-не-вдаль, Лиза немного отдохнула, повисев на буйке (майка прилипла к телу и смешно намокла), потом заплыла еще дальше – туда, где вода пахнет эмалью, черносливом и слипшимися стрекозиными крыльями – и немного полежала на волнах. Море было теплым, неподалеку со скрежетом плыл в Мисхор теплоход «Сережа Тюленин», Лиза смотрела сквозь зажмуренные глаза в невыносимый стробоскоп послеобеденного солнца и вспоминала, как в детстве, именно в Мисхоре, мама запрещала ей загорать и купаться после двух – можно заболеть чем-то очень страшным. Взрослые не болеют, обиженно подумала Лиза тогда, раз уж им все можно: курить, пить херес с мужиками на балконе, плавать тюленем после двух каш с сосисками и диетой номер три, но теперь-то Лиза и сама была взросла и полна жизни. Она проплыла чуть дальше, опустив лицо в темную, деготную воду – сероводород, гарь, море смерти, самая прекрасная жидкость из детства, лимфа ее спутанных воспоминаний.

Лиза вспомнила, что в детстве еще жутко боялась черноморскую акулку – маленькую, размером с собачку, некрасивую и жалкую. Тогда она достаточно поспешно вернулась на берег, по дороге еще немного повисев на качающейся ржави буйка, легла прямо на гальку, чтобы немного обсохнуть. Майка быстро пропиталась солью, потом и жарой.

- Я тебя видел.

Лиза открыла глаза. На нее смотрел маленький мальчик в надувной юбочке из зеленого круга.

- Ты заплыла дальше всех, ты русалка, я все знаю, - объяснил ей мальчик. – Теперь ты превратишься в пену. Если не выполнишь мое желание. И ты в одежде. У тебя потому что там хвост.

Лиза сказала мальчику, что он неправильно запомнил первоисточник про пену морскую, но мальчик не унимался и требовал желание. Хорошо, сказала ему Лиза, у тебя будет собака, гау-гау. Нет, не собаку? Собаку нельзя? Скурили родители собаку, да?

Мальчик вытаращился на нее, как на привидение. Тогда Лиза спросила, не хочет ли он пожелать мокрых денег. Мальчик помотал головой и сказал, что хочет пароход «Сережа Тюленин», потому что его самого зовут Сережа, а больше он в жизни не встречал ни одного мальчика по имени Сережа, потому как всех мальчиков в его садике зовут Марат, Назар, Никита, Даник, Богдан, Серафим, Нестор, Макар и Олимпиада, и после этого Лиза сама вытаращилась на него, как на привидение. Ей стало ужасно жаль мальчика по имени Олимпиада – как на него, допустим, орут, если он мучает кошку или прогуливает физру?

- Хорошо, - сказала Лиза вслух, - Сережа Тюленин твой, через 13 лет ты просто придешь сюда, в порт, покажешь паспорт, объяснишь ситуацию – и если ты не забудешь, конечно, в принципе, что ты видел в море русалку и она как бы отвечает за свои слова – то тебе выдадут все документы, все как положено будет. А раньше нельзя, потому что ты будешь несовершеннолетний. Но это не желание, если что, это просто подарок. Желания я нет. Мало ли кто тут чего пожелает.

Мальчик куда-то отбежал, потом вернулся и принес Лизе раковину-рапану: ответный подарок. Лиза хотела положить ее в карман, но раковина была достаточно большой, к тому же, в кармане было полным-полно мокрых денег, чудовищно разбухших и немного давящих паховые лимфоузлы.

Оказалось, что мокрые деньги – совсем не проблема, если ты на побережье. На Мокрые Деньги (Лиза называла их мысленно именно так, как будто это, например, название альбома Игги Попа) Лиза купила сладкой ваты, мороженого, шаурму, виноград сладчайший мускат, два похода в туалет (во время одного из которых помыла виноград), стаканчик мускателя пластиковый на разлив как раз к винограду, пачку зачем-то сигарет, хотя не курит, да и курить нельзя, два сырка глазированных, бутылку кваса, совсем дебильный магнитик «Бахчисарай» (очень быстро потеряла) и солнечные очки загадочной фирмы Ray Sun, потому что денек выдался солнечный, а ее собственные очки остались в радио-сумочке. Пока Лиза все это покупала, пробовала, сидела на скамейках, лежала под пальмой, слушая, как плейер, раковину-рапану, гулкую и гладкую, с нежной розовой ногтевидной сердцевинкой, как-то незаметно прошел день и начался дивный бархатный вечер четверга: отовсюду лилась ритмичная томная глупая бумц-бумц-музыка, тревожно шелестела магнолия на синеватом ветру, загоралась за горою звезда метеостанции, в районе Массандровского парка что-то тревожно дымило, подростки около «Ореанды» запускали китайские фонарики, по форме напоминающие мечеть. Лиза сидела на старой сцене для духового оркестра, которая была, кажется, на этом месте всегда, извечно, со времен до и после детства, смотрела на фонарики и курила, хотя курилось ей, честно говоря, так себе, драло горло и щекотало между лопаток.

К ней подсел парень в белой рубашке и попросил сигарету, Лиза сразу же отдала ему всю пачку.

- Я бросаю, - объяснила она. – Что-то мне херово курится.

- Понимаю, - сказал парень, - Я тоже столько раз бросал, потому что никакой радости не было. А если нет радости – зачем тогда?

- Привычка, - объяснила Лиза, - Но у меня и привычка не сформировалась еще толком. Это вообще моя вторая в жизни сигарета. И последняя.

- Ты где тут живешь? – спросил парень.

Лиза задумалась.

- А я не тут живу, - сказала она, - Мне просто бумажка во рту мешает.

 Парень посмотрел на нее очень нехорошо.

- Курить бумажка мешает, - уточнила Лиза, - Когда во рту бумажка, просто все внутренности выворачивает, буэ, как противно. И еще между лопаток такое – ыыыэээ – невыносимое!

- А я только сегодня приехал, - сказал парень, - Я последний раз тут только в детстве был. Катался на зеленом осьминоге с лампочками.

- Мы их били с пацанами в 93-м, - с ужасом пробормотала Лиза.

- Со мной и били, - вздохнул парень. – Я тоже помню что-то не самое приятное. Но потом всю жизнь думал, что вот вернусь, и что? Да ничего, вернулся вот, и ничего не помню. Хотя тут по выходным играл оркестр и танцевали старички. Это помню. Еще помню, как обезьяна мне на голову нагадила.

- Посадили на голову для фото, - догадалась Лиза, - Это была Лилька. Она всем гадила на голову. Я ее помню. А меня еще за палец укусила. До сих пор шрам, гляди. Да не тут, вот. На указательном. Как будто буква К, да?

- Тебя зовут Лиза, - сказал парень.

- Конечно, - ответила Лиза, - Как же еще. Как же еще.

Забрала у него из пачки сигарету, закурила ее, закашлялась. Парень начал колотить ее по спине.

- Дурак, - сказала Лиза, - Я же не подавилась.

- Я как-то подавился слюной, - объяснил парень, - Чуть не умер, между прочим.

Лиза легла прямо на доски, вытянулась, сглотнула слюну с шумом. Ей дышалось широко, хорошо. Сигарета в левой руке приятно дымила, как Массандровский парк. Не умрет, не подавится.

- Рапана, - парень увидел раковину, которую Лиза все это время таскала с собой – уже изгвазданную в сахарной вате, - Мы ловили рапан и ели их.

- Не рапан, а рапанов, - поправила Лиза, глядя в чернеющее дымное небо.

- Не рапанов, а рапан, - мягко сказал парень.

- Еще я хотела прыгнуть с парапланом с Ай-Петри, - договорила Лиза фразу, которую начала в уме. – Но побоялась, а теперь уже поздно. Ну, хоть искупалась.

Она перекатилась со спины на живот и положила голову на руки.

- Искупалась?

- Ну, то есть ты посмотри на доски, видишь, мокрые еще, это у меня шорты мокрые от моря, и еще потому что они полны Мокрых Денег. Это альбом.

- Да, мы хотели записать такой альбом: Мокрые Деньги, - кивнул парень. – Хотя кто угодно с кем угодно хотел записать такой альбом.

- Том Уэйтс, кажется, записал уже.

- Там были просто кровавые, - буднично ответила Лиза.

- Да, кровавые, - так же буднично ответил парень.

Где-то далеко-далеко и тихо-тихо играл духовой оркестр, в море покачивались зеленые огоньки. Лиза сказала, что ей уже пора, но парень предложил ей сходить в чайную, которую он видел тут по дороге, пока шел к морю. Они зашли в чайную, долго играли там в пробковые шахматы, напились какого-то чудовищного улуна со вкусом сгущенки Глубокского завода, потом попросили провести им чайную церемонию, но все прошло немного сумбурно, потому что Лиза облизала венчик, а еще китаец говорил с другим китайцем по-татарски, и полцеремонии пришлось переглядываться и хохотать.

- Да я уже наверное поеду, - пробормотала Лиза, когда они вышли из чайной, потом из бара, потом из турецкого ресторана, потом у нее снова мокрые шорты, не трожь, хотя ладно, ну и пошли еще раз купаться, нет, я не могу, сейчас уже поздно.

- Глупости какие, чего поздно, - смутился парень, - Час ночи только, и ты с кем тут? Тогда мама, а теперь кто, с кем?

- Мне такси, - сказала Лиза, - С кожаными сиденьями, деньги не сохнут. Это альтернативное название альбома.

Парень поймал какое-то сомнительное такси, долго говорил с таксистом, потом подошел к Лизе и о чем-то долго говорил с ней, но Лиза в этот момент как бы стояла около таксиста и пристально-пристально смотрела ему в глаза. Очнулась она только тогда, когда парень, глядя на нее опять же как на привидение (наверное, я все-таки русалка, встрепенулась мысленно Лиза), достал из рюкзака блокнот типа молескин, шариковую ручку, трясущимися руками вырвал листочек в клетку и записал на нем два телефона. Потом подумал и записал третий.

- Третий – это домашний. Но это уже если совсем все плохо будет, я же не дома сейчас. Только ты обязательно завтра позвони, пожалуйста, потому что это слишком важно, чтобы объяснять.

Вырвал бумажку, дописал адрес.

- Хотя адрес прежний, просто все другое. Хотя адрес не надо, зачеркни. И не бери в рот бумажку! Это очень важно.

Лиза кивнула, рассеянно складывая бумажку вчетверо, ввосьмеро. Ей хотелось спать, глаза были тяжелыми, как перезрелые осенние яблоки.

Прятать бумажку в карман ей не хотелось, ведь все бы просто размокло, а запомнить ни цифр, ни адреса она уже была не в силах. Пришлось спрятать в ракушке-рапане, которую Лиза все это время крепко сжимала в руке, как ключ и как, допустим, мобильный телефон.

- У тебя даже мобильного телефона нет, как будто ты сразу оттуда попала сюда, - отметил парень, - Поэтому я все же предполагаю, что ты тогда все-таки утонула. Мне просто очень хотелось, чтобы тебя откачали. Хотя чего мне тогда только не хотелось. Так многого, что уже и не мне.

- Ну все, пока, - смущенно сказала Лиза, помахивая ракушкой, - Все хорошо же. Подумаешь, качали-качали, откачали, подавилась слюной, в рот бумажку не клади, сю-сю-сю. Да ты не беспокойся. И не там еще бывала, и не туда еще ездила.

Парень хотел обнять Лизу, но она выскользнула из его рук, как бумажная змейка, и он тут же, как показалось Лизе, вспомнил, как они пускали бумажных змеев, или не они? Или не змеев? Или это Лиза вспомнила? Конечно, кому же еще тут вспоминать, кто же тут у нас королева воспоминаний.

Лиза виновато улыбнулась, запрыгнула в такси и уехала, сжимая в руке рапану. Таксист всю дорогу слушал «Песню-95», такая аудиокассета, других аудиокассет не было, потому что такое время, что вообще аудиокассет в принципе нет.

В Симферополе она отдала таксисту все теперь уже сухие деньги, вышла на пустынной стоянке около вокзала и побрела к Макдональдсу, шатаясь от усталости. Марк сидел, уронив голову на руки, со всеми их пожитками, сумками и чемоданом на колесиках, на скамейке около входа, через два ряда от него спали бездомные люди с котами на груди, видимо, чтобы согреться, хотя тепло же, еще лето. Впрочем, котов лучше приучать к таким делам заранее.

Лиза потрогала Марка за плечо: спит?

Марк проснулся, поднял голову.

- Ты в порядке? – спросил он. Лиза кивнула и села рядом.

- Где ты была?

Лиза немного подумала и ответила:

- Я не помню.

- Случилось что-то страшное?

- Я не помню.

- С тобой что-то случилось, да? Нет, я знаю, то есть стоп. – Марк потряс головой. – Давай, говори. В любом случае, что бы это ни было, я. То есть нет. Что они делали? С тобой сделали что-то? Главное, ты просто помни, что я на твоей стороне, поэтому говори все как есть, не надо бояться.

Лиза пожала плечами и снова ответила, но уже с другой интонацией, немного вопросительной:

- Я не помню?

- Вообще ничего? – нехорошим голосом спросил Марк.

- Ничего не помню, - покачала головой Лиза.

- Какой день недели сейчас?

- Четверг? – радостно спросила Лиза. Судя по ее голосу, с ней ничего ужасного не произошло и никогда не произошло бы. 

Марк снова положил голову на руки и деловито спросил:

- Мы уедем отсюда вообще?

- Три часа ночи, - успокоила его Лиза, - Не нервничай. В семь утра пойдем в кассы, купим билеты на утренний поезд. Главное, что все живы.

Марк взвалил на плечи рюкзак, Лиза забрала у него сумочку с телефоном, на котором она потом увидела 20 неотвеченных вызовов от Марка в основном, схватилась за чемодан, и они потащились в какой-то парк у вокзала тусоваться до утра: куцые ночные деревья, шумная мелкая горная речка с камушками.

Марк всю дорогу молчал. Лиза тоже.

- Разве так можно ничего не помнить? – спросил он, когда они стояли на мостике и смотрели на рассветные переливы речки.

- Абсолютно запрещено, - согласилась Лиза и вдруг заметила, что до сих пор сжимает в руке раковину-рапану. Размахнувшись, она швырнула ее в речку.

- Это потому что мне очень нужно сюда вернуться, - объяснила она, - Иначе не вернусь уже никогда.

Марк взял из другой ее руки рукоятку чемодана и  c выражением мученичества на лице потащил его по гулко грохочущему асфальту. В мусорном ящике празднично, как в торте, сидели голуби. Громко выла какая-то утренняя птица. Пел тоненькую электрическую песню троллейбус. Город просыпался.

Потом, уже дома, Лиза много ходила с этим по разным врачам, даже делала МРТ головного мозга и электроэнцефалограмму, пару раз лежала в стационаре по три-четыре дня, а потом с огромным трудом получила справку для автошколы, чтобы права получить, потому что нужен был документ, что не лежала в этом психическом стационаре, а она лежала, пусть и три дня. Но договорились как-то, договорились.

 

Хроники небесной почты

 

Один человек уехал на заработки за океан, а его ждали дома четверо человек детей, все дочери, и супруга Жанна, законченный невротик.

Вначале все шло хорошо: посылки с джинсами для всех пятерых, жевательная резинка блоками, губные гармошки, дудочки то ли брюки, то ли трубить на весь дом (Жанна вдавливает ладони в пульсирующие виски и шипит сквозь зубы: замолчи, замолчи, змея), индейские бобы какао, платья всем на вырост. Деньги тоже присылал – вначале все вместе ходили на почту, потом два раза в затопленный банк на Садовой, потом в кафе «Сайгон» на окраине города черный засаленный мужик в лисьей маске выдал мятые, скрученные, как фотопленка, купюры дождевого, плесневого оттенка, а потом Жанна где-то откопала ключ от оранжевого пожарного ящика с песком, врытом в землю во дворе около электрощитовой, и раз в две недели, по пятницам, ходила к этому ящику и, оглядываясь, не идет ли кто, торопливо ворочала ключом в трижды крашеном замке, приоткрывала дверцу и нашаривала в песке то пластиковую мыльничку с деньгами, то целлофановый пакетик из-под мексиканского арахиса (тоже с деньгами), то целый черный бумажник – немного поношенный, зато внутри полторы сотни, старшим как раз на школу сдать, требовали на ремонт класса.

Посылки тоже перекочевали из главного почтового отделения за город, надо было достаточно долго ехать на автобусе и выходить около маленького деревянного храма, в котором во время службы поют и выпускают мышек (такой храм: где-то птичек выпускают, где-то мышек, где-то ничего не выпускают, только впускают) – поговорить с худым черным человеком около свечного ларька, и тогда он взмахнет плащом, шатко поднимется, пройдет через все коптящие миром и светом залы, приподнимет ковер и спустится в подвальчик, из которого вынесет две банки с закатками (помидоры, маринованные яблоки) и сверток с чистым, накрахмаленным постельным бельем и кое-какие рубашонки, это прислал одежду, получается, но уже не на вырост, а на уменьшение, на обратное направление, на возврат в возраст крика, трепыхания, терпкой молочной макушечки.  Иногда ездили в другое место, трехэтажный домик с табличкой в одном из микрорайонов: сидели в желтом коридоре и ждали очереди, из-за двери с табличкой «Суховеев» выносили большие черные пакеты с тканями, консервами, едкой охристой краской для стен и пола (пришлось сделать мини-ремонт, не продавать же).

Иногда присылал драгоценности. Старшей дочери крестик золотой (только у Иисуса были глазки из страз, поэтому в школу носить запретили, восьмиклассницы завистливые сучки, прибьют, отковыряют себе на заколки, храни дома). Три тугих некрасивых перстня-печатки, совершенно одинаковых – два медных, зато один из платины. Серебряную ложечку младшей дочери – но с дырочкой посередине (жвачкой залепила, ест суп и хохочет). Обычно такие посылки подороже шли через траву и песок – можно было в обычной песочнице на районе покопаться или, например, в Ботаническом Саду свернуть на запретный лужок и идти десять шагов влево, десять шагов вправо, потом снова десять влево, и вот сверточек, и в нем змееныши из жемчуга, часы «Вояж», шлифованного морского стекла пробки от несуществующих графинов, фарфоровые куколки с палец – на всех, для всех.

Потом уже начались сложности. Иногда долго ничего не присылал. Супруга Жанна, случалось, могла часами и днями ходить где-нибудь по микрорайонам, но ничего не присылал – неделю, две, три. Потом мог блеснуть в пыли хрустящий целлофановый сверточек с пестрыми колготами – хватала, прижимала к груди, бежала домой, внутри себя тихо и монотонно понимала: были проблемы в почтовом отделении, задержали зарплату, обманули с наличкой, обманули с переводом, начальник подвел, в банке перерыв. С деньгами становилось все хуже: иногда ключ не подходил к замку в пожарном песочном ящике, и сбивала все руки, пытаясь открыть – но не открывалось, видимо, кому-то другому что-то присылал, поняла она и будто почернела, осунулась. Проходило время, она спускалась к ящику, проверяла – ключ снова подходил, в ящике лежали оранжевые и жесткие, как баскетбольные мячи, апельсины. Это было извинение - прислал детям фруктов. Кому были остальные, не открываемые ее ключом, те чужие посылки? Кому он присылал деньги? Старалась не думать об этом, ничего не говорить дочерям. Но однажды спустилась к ящику и увидела, что висит чужой, блестящий новый замок, пахнущий дождем, машинным маслом и арбузным сахаром. Было понятно, что ключ можно выбрасывать, не подойдет уже никогда.

Посылки стали приходить все реже, в мышином храме ей стали передавать одни лишь закатки, но часто пустые, с пряной укропной водой, пустой, как слезы; Суховеев с его консервными передачами куда-то уехал и на табличке поселилась надпись «Надпись» (что может быть ужаснее?) Оказалось, что супруг зарабатывает где-то в другом месте, не за океаном, что-то не сложилось с работой. Это супруга Жанна сообщила двум старшим дочерям, когда они потребовали смартфоны, потому что в классе уже у всех есть, а они как лохушки.

- В смысле, не сложилось? – спросила пятнадцатилетняя Маша, накручивая крашеные рыжие пряди на палец.

- Ему там надо было выбрать, письма или посылки, - объяснила Жанна, - Вначале были посылки, а теперь очень тяжело, поэтому пишет письма. И в письмах понятно, что работает теперь другим человеком.

- Покажи письмо, - мрачно потребовала тринадцатилетняя Инга. – Может, это вообще не письмо, как обычно.

Жанна пошла в ванную комнату, долго там гремела пузырьками и принесла письмо, в которое немыслимым образом трансформировалась этикетка от шампуня «Прованские травы и лайм».

- Шампунь принесла, я же говорила, - вздохнула Инга, - Хер нам, а не самсунг.

Жанна зачитала этикетку: «Простите, что долго не писал, не было возможности. Сейчас могу иногда присылать весточку с чистым, а уже потом, когда закончится чистое, буду присылать с грязным. Не знаю, о чем с вами говорить, что вам рассказывать. Иногда мне кажется, что вы – уже совсем чужие, не знакомые мне люди. Поэтому и говорить хочется о простом, о ясном: каковы сейчас ваши имена? Сколько вас сейчас человек? Есть ли у вас собака, присутствует ли среди вас кто-нибудь по имени Лариса? Как я с вами познакомился? Ждете ли вы меня? Иногда мне кажется, что никто никого не ждет, но я вспоминаю то лето в Провансе и понимаю, что ничего не было ближе, никого не было тверже, ты как камень и как трава, лежишь в основе всего, на чем я нахожу себе стол, кровать, жизнь и силы».

- Лето в Провансе, он что, сошел с ума? – поинтересовалась Маша. – Мы в жизни никогда не были в таких местах. Только в Крыму два раза и один в Питере. И на речку ездили еще летом, ну, к обрыву на шашлыки. Может, это не тебе письмо?

- Мне, - объяснила Жанна, - Прованс – это просто как почтовое отделение. Чтобы переслать письмо через прованские травы, надо как бы артикулировать эти травы в тексте. У него сейчас такая работа, что иначе невозможно.

Это все выглядело ужасно логичным, поэтому дочери больше не заикались про самсунг, тем более, что Маше потом подарил смартфон какой-то старшеклассник.

Письма приходили еще несколько месяцев – преимущественно через соль для ванн, гели для душа и пару раз даже через зубную пасту, но потом что-то застопорилось: пару раз были короткие записки на баночках с йогуртом («Я теперь сижу на лошади и вдыхаю пар», «Отмечали собачью Пасху, настаивали песок на кедровых орехах, теперь десять долларов в час»), небольшое письмецо было на упаковке китайского чая – там написал, что перевели работать в китайскую баню и подает голому полотенце, но было сразу понятно, что китайская баня это как бы почтовый индекс, поэтому получилось, что подает голому полотенце, не самая приятная работа.

В какой-то момент письма прекратились: ни один предмет в доме не являлся чем-либо, помимо своей самоочевидной предметной ясности, все как будто окончательно устоялась в своих значениях и перестало двоиться, дробиться и плыть перед глазами. Супруга-невротик Жанна после работы забирала младшую дочь Лизу из школы (вторая смена), долго шла с ней дворами через грязь микрорайона. Как-то их облила с ног до головы грязью проезжающая мимо машина, и Жанна сказала дочери, нервно отряхивающей бледными ручками запачканный подольчик плаща:

- Автомобиль. Его повысили, он теперь уже сам полотенце, им вытирают, им что только не вытирают, даже одетого вытирают иногда. Теперь он зарабатывает нам на машину, скоро будет машина у нас.

Она поняла, что теперь супруг пишет письма через грязное; так оно и было. Через месяц она нашла в грязи мобильный телефон – прислал телефон. Отмыла, включила, позвонила последнему набранному контакту, но трубку сняла женщина и сказала, что сейчас еще пока никого нет, пусть позвонит через неделю. Через неделю около дома остановился большой черный автомобиль, блестящий и красивый, как вечерняя ноябрьская лужа, подернутая синевой и хрупкостью инея – Жанна выглянула в окно и сразу все поняла, заработал на машину. Бежала по ступенькам, почти не дыша, подошла к машине, легла на нее – чистая, теплая, как заокеанский закат. Из машины вышли люди в одинаковых костюмах и протянули Жанне ровную, как капля, металлическую капсулу, похожую на изящный термос.

- Распишитесь вот тут, - показал ей один из этих людей (кажется, их было четверо) единственную пустую строчку в заполненной непонятной вязью бумажной книжице, Жанна расписалась, люди сели в машину и уехали, осталась только Жанна и капсула.

Она принесла капсулу домой, но не могла толком понять, как ей распорядиться: то ли это ключ от заработанной машины (но что нужно сделать, чтобы машина снова приехала? И что делать с четырьмя людьми, которые, судя по всему, прилагаются к машине? Это были те самые, одетые?), то ли это тоже письмо, но о чем? Жанна потрясла капсулу, поставила ее на стол, как будто это ваза. Взяла телефон, отмытый от грязи неделю назад, позвонила по нему и снова спросила, тут ли Игорь. Какая-то веселая взмыленная женщина ответила: тут, тут, Игорь тут, сейчас я его позову, потом долго-долго слышались просто шумы, как будто работает телевизор или где-то вдали гремит вечеринка, и к телефону подошел какой-то Игорь и начал кричать: что, что? Я не слышу, что? Когда вернусь? Скоро вернусь уже, не переживай. Да просто на работе задержался, да! Я же говорил, я же предупреждал, что тут что-то вроде корпоратива, клиенты из Воронежа приедут, ну! Скоро приду, не переживай, чего ты. Ну какая капсула, что ты несешь? Оставь на столе, не прикасайся, ничего не трогай, я приду и все сам посмотрю, что там за капсула. Ничего не трогай, я скоро буду, я уже практически есть, только ни к чему не прикасайся.

Через неделю Жанна позвонила по этому телефону снова, и Игорь снова кричал сквозь какой-то праздничный шум: да я сейчас уже практически выхожу! Просто тут надо еще пообщаться, клиенты приехали, скоро буду! Приготовь что-нибудь, как я люблю, все, не могу больше, потом, потом.

Супруга Жанны звали не Игорем, но она точно знала, что это именно он, просто сейчас он работает Игорем, который все не может уйти с этой дурацкой вечеринки, не может вернуться домой и посмотреть эту чертову капсулу. Наверное, машину у него забрали за долги, а капсула – это вообще что-то страшное. Ну, хоть по телефону может общаться.

Оля, кричал Игорь в трубку, я перезвоню, я просто не могу вообще разговаривать, они наливают, они постоянно наливают, сука, я вообще уже ничего не соображаю! И гремела фоном боевая вечерняя музыка, хищная, как макияж.

После этого Жанна перестала звонить, но тогда ей самой начали звонить какие-то женщины и срочно требовать Олю. «У нас для нее есть важное послание, - говорили женщины, - Ее ждет один человек. Ждет в месте, где никто никого не ждет». Жанна отключала телефон, но ничего не помогало, он все равно звонил и звонил, и когда все четверо ее детей сообщили, что пора как-то с этим всем уже завязывать, Жанна сделала то, что и должна – взяла с собой детей, положила в сумку эту дурацкую капсулу, и отправилась в то место, куда они раньше часто ездили все вшестером, на маленький лесной обрыв над почти детской, кукольной речкой Слепкой, открутила крышечку капсулы (все же это был термос) и аккуратно вылила все содержимое в реку, стараясь не дышать.

Возвращаясь домой, она заметила, что на оранжевом пожарном ящике во дворе больше нет замка, кто-то его сорвал грубо, безжалостно, будто бы ломом.

- Подождите минутку, - сказала она детям. Дети подошли к подъезду и начали сверлить ее взглядами, полными ненависти.

Жанна присела перед ящиком, открыла крышку и заглянула вовнутрь. Там не было ровным счетом ничего – только желтый влажный песок. Работа закончилась, начался отдых, поняла она. Хотя, конечно, ей пришлось основательно потрудиться, чтобы заслужить отдых от этой изнурительной, неуместной связи с тем, чему нет названия. С тех пор больше не было никаких передач, никаких посылок и никаких писем, дочери выросли, удачно повыходили замуж и родили других дочерей, супруг вернулся с заработков за океаном и привез денег на новую квартиру и загородный дом (оказалось, что его посадили в тюрьму на 20 лет за убийство по неосторожности, а потом выпустили и выяснилось, что толком-то и не виноват, поэтому судился и отхватил гигантскую компенсацию), и все они жили долго и счастливо, и Жанна только один раз все-таки спросила: слушай, а кого я тогда все-таки вылила в реку, кого ты все-таки убил? А он засмеялся и ответил: тебя.

 

КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ

 

Всякий раз, когда кто-то оказывался в квартире, в дверь тут же начинала колотить, как будто за спиной распаковывает набор ножей грабитель, квартирная хозяйка, пришедшая за ежемесячной платой. Она всегда являлась без предупреждения именно тогда, когда Лила «приводила» так называемых «гостей», хотя это были, чаще всего, и не гости вовсе, просто случайные какие-то персонажи – Лила старалась не приглашать никого, да и нечего стараться было, ее всегда, еще с детских лет, смущало и сковывало обязательное и неизбежное, как камень в стене, присутствие в доме людей, даже самых родных, непосторонних, но когда являлись вдруг эти случайные, неродные, хозяйка была тут как тут, и стояла в прихожей, как оскорбленное божество, и обвиняла молчаливым покачиванием связки ключей на указательном пальце, какой стыд.

Это все выглядело, как совершенно невероятное совпадение, оно и было совпадением, но очень уж неудобным.

- Его действительно вызвала соседка сверху, - говорит Лила, показывая ладонями вверх, как будто выпускает голубя, - Он сейчас у нее, давайте поднимемся и проверим. Не хотите?

Наверху хлопает дверь.

- Не хочу, - говорит хозяйка. Тикают часы. Учитывая, что в кухне и прихожей нет часов, вероятно, это тикают сочтенные часы соседки сверху.

Отсутствие всяких гостей было единственным условием; хозяйка сразу же, как только Лила вкатила сюда оба своих белых в черные квадраты безразмерных пластиковых чемодана, обвиняющим голосом потребовала никого не водить, и это было единственное ее требование, но безоговорочное: никаких гостей, слышишь, никаких парней, тут одна до тебя водила-водила, так доводилась, ремонт потом делала и полы меняла, чтобы очистилось хоть как. За исключением этого странного требования (и я буду заходить без предварительного звонка, раз в месяц – сообщила хозяйка, а то знаем мы, как оно бывает – ты позвонишь и приходишь в эту генеральную уборку, которая скрывает ужас что!) все было идеально – расположение, цена, роскошная старинная мебель, высокие потолки, огромные, в человеческий рост, окна, налитые небесами и качающимися деревьями. И не укатывать же чемоданы обратно. Домашние животные – тоже нельзя, методично объясняла хозяйка, курить – нельзя, не только тут внутри, но и вообще, в жизни, в повседневности, жарить лучше не надо, воняет, вари еду, или готовь на пару, на пару оно здоровее, в твоем возрасте знаешь как легко посадить желудок? Тут все за полгода сажают, мама не горюй. И никаких гостей, никаких парней, знаем мы, конечно же, учеба, лекции, ну-ну.

Лила тогда сказала, что никаких парней не будет, но даже не потому, что она учится и ужасно занята, просто у нее есть жених, который ушел на войну и она его ждет. Вернется не скоро. Она не уточняла, на какой именно войне жених, сейчас такое время, что много где война, всюду, куда ни глянь, взрывы, слезы, убийства, перестрелки.

- А почему без формы был, если электрик? – переходит в наступление хозяйка.

Лила идет в комнату и приносит оттуда невесомый конвертик с деньгами.

- Он ночевал не дома и не успел переодеться, - тихо говорит она, - Ну, мальчик еще же совсем. Где-то у подружки ночевал. Я тоже спросила – где форма, значок, все это. Говорит, проспал, прибежал на работу, сразу вызов. Перепутал этажи, вломился сюда, что-то говорит непонятное, проводка горит за холодильником, конечно, я его впустила, что-то горит, ну. Потом уже оказалось, что не горит. И вы практически сразу пришли, просто так совпало. Он же потом наверх пошел, правда.

Соседка берет конверт и говорит, что ничего и никого не будет проверять. Лила закрывает дверь. Ей кажется, что соседка – ведьма и черт. Юный электрик действительно не ночевал дома – он успел пожаловаться ей, когда двигал холодильник в поисках невидимого огня, тайного горения.

Эти невидимые отблески пламени возвращались раз в месяц – с очередными новыми незнакомцами. В следующий раз это был разносчик пиццы, к которому, если говорить честно, она принципиально вышла в подъезд, но у него как раз в этот момент разрядилась портативная чековая машинка и он спросил, не мог бы он подключить ее к розетке буквально на минуту, чек пробить, и она пропустила его в прихожую, выдернула из розетки фен, которым сушила голову, и когда следом в квартиру вошла хозяйка, Лила выставила перед собой, как оружие, этот фен, похожий на черный пластиковый пистолет, и пиццу в коробке, как щит; и разносчик пиццы так смутился, что махнул рукой и сказал: ладно, простите, что помешал, это моя вина, оплатите в следующий раз, вы же регулярно у нас заказываете, что-то у меня сегодня совсем плохой день, совсем плохой. И ушел, и стало понятно, что доплатит за эту пиццу из чьих-то чужих чаевых, а своих уже не дождется.

Хозяйка отметила, что все эти ее парни очень находчивые. Лила поставила на стол коробку с пиццей, предложила угощаться, хозяйка покачала головой – это же вы себе заказали, это же он к тебе, значит, с пиццей, как положено, и тут – как неудобно получилось! – снова она, да?

Лила всякий раз пыталась объяснить, что это просто невероятная, дикая случайность, но хозяйка и сама удивлялась: надо же, каждый раз, когда я прихожу, они только-только разуваться начинают, мы с ними, с твоими парнями, как чувствуем друг друга, да?

Лила не очень хорошо понимала, как хозяйка чувствует этих чужих людей, с которыми вечно случаются всевозможные дурацкие проблемы именно тогда, когда она, Лила, находится рядом: кто-то перепутал этаж, кто-то не зарядил чековую машинку, кто-то, как, например, этот чертов почтальон, попросил срочно нитроглицерин, сердце прихватило, дома проблемы, и она распахнула дверь, пригласив его войти, сама побежала в ванную и начала рыться в хозяйской аптечке, должен же где-то там быть нитроглицерин. Когда она вернулась, хозяйка уже была в прихожей вместе с почтальоном: сердце, спрашивала она его, как же так, ты ж молодой вроде, пятидесяти даже нет, отчего так, испугался, что ли? Не надо бояться – и протянула ему тюбик с таблетками, и Лила тоже протянула тюбик, но с истекшим сроком годности. Почтальон был без формы, зато он принес Лиле письмо, и она показала его хозяйке – это письмо от жениха, который на войне, напомнила она. Письмо было треугольным, фронтовым. Хозяйка, разумеется, решила, что Лила сама сложила его в ванной из оберточной бумаги, услышав скрип двери в прихожей.

Один раз к Лиле пришли свидетели Иеговы, она открыла им дверь, потому что они были невероятно красивые, налитые ломкой бархатной юностью, как фиалковые бутоны, разве могут такие явиться без причины? Свидетели спросили Лилу, знает ли она, почему мы умираем и стареем. «Я не знаю, почему вы умираете и стареете», - покраснела Лила и опустила глаза. Свидетели выглядели так свежо и лучисто, что было совершенно непонятно, почему с ними вся эта неизбежность тоже должна произойти, видимо, все-таки не должна. «А вы знаете, что с вами произойдет после смерти? Встретите ли вы своих родных и близких?» - поинтересовались свидетели, всовывая Лиле между пальцев болезненно разноцветные, по-птичьи пестрые кружевные страницы. Лила сказала, что не знает, но если даже и встретит, то это нормально, сейчас вообще кого только не встретишь. Тут же она встретила квартирную хозяйку – это ее совсем не удивило. Свидетели насыпали хозяйке в ладони, будто водички налили, свежих невесомых буклетов, и убежали, хозяйка смотрела на Лилу триумфально и чуть-чуть грустно, ее глаза говорили: ну вот, теперь ты этим своим однокурсникам сказала на всякий случай набрать с собой вырезок из «Сторожевой башни», какие изобретательные, а!

Забрав деньги, хозяйка нарочно беспечным тоном расспрашивает ее, как она учится, много ли свободного времени, хватает ли ей денег на еду и на учебники. Ровно через месяц, когда Лила покупает себе новые учебники для зимнего семестра, их приносит милый розовощекий курьер-первокурсник в клетчатой рубашечке; он похож на породистого неловкого жеребенка или целый выводок смущенных щенят, у него отрывается пуговица и с пластиковым стрекотом укатывается под холодильник, и Лила видит, как струйки щенячьего, теплого пота скатываются по его шее, где ходит туда-сюда под кожей раскатистый кожаный курок кадыка. Лила говорит: не волнуйтесь, сейчас я пришью, вам же еще работать, я понимаю. Стоит ли говорить о том, что хозяйка является именно в тот самый момент, когда Лила, высунув язык, делает первый стежок?

Еще через месяц в семь утра она находит около автовокзала крошечного белого котенка, и вечером того же дня за ним, прочитав одно из объявлений, которыми она щедро завешала все окрестности университетского городка и интернет-форумов, пришел красивый и гибкий, как греческий бог, молодой человек (именно такого, полностью белого котенка с зелеными глазами – или синими, да ладно вам, не важно, повторил он, это один и тот же цвет! – хотела взять его девушка, просто она занята на работе до ночи, и вот пришел он), и хозяйка, которая как будто преследовала этого молодого человека, смотрит на них с гордостью и триумфом – понятно, говорит ее взгляд, принес тебе котика, а котиков-то заводить нельзя! Молодой человек укладывает котика в специально принесенную переноску и уходит, поблагодарив Лилу за доброту.

- Он у меня даже не ночевал, - говорит Лила про котенка, разумеется, но хозяйка понимает ее по-своему.

- А им самим так проще, - говорит она, - Не ночевать. Никаких обязательств.

У Лилы обязательств очень много: она выносит хозяйке деньги, предлагает ей выпить чаю, еще раз говорит о том, что нашла котенка по дороге в институт, притащила его на пары, тут же всюду, на всех этажах, развесила объявления, распечатав их на принтере, и вот как оперативно сработало! Она лезет в рюкзак, чтобы показать хозяйке недоразвешанные объявления, но та просто машет рукой: да ладно! не нужно! не хочу ничего проверять! Лила понимает, что, видимо, скоро ее попросят отсюда убраться. Каким образом хозяйка приходит именно в те самые моменты, когда в квартире возится, полный неловкости и смущения, очередной нежеланный, нежданный случайный гость, она не понимает и боится понимать. Ей кажется, что это просто совпадение. Хотя это не такого рода совпадения, о которых принято рассказывать друзьям и знакомым; никто не поверит, а пригласить в квартиру друга или знакомого, чтобы проверить и заодно продемонстрировать это все, посвятив в эту загадочную цепь несвязных событий постороннего человека, Лила боится: ей будет нечего сказать хозяйке, а врать она не умеет.

Когда она повторяет про жениха, ушедшего на войну, хозяйка смотрит на нее, как на шлюху. Поэтому с какого-то момента ей становится неловко говорить о женихе. Врать ей еще более неловко.

Тем не менее, постепенно хозяйка сталкивается с целым легионом достаточно изощренного, по ее мнению, вранья с цветастой предысторией: вот заехал двоюродный брат передать денег от родителей, вот пришел рекламный агент, которому прямо посреди рекламной тирады, вываленной через приоткрытую дверь в недоуменное лицо Лилы, позвонила мама и сказала, что папа сломал ключицу на охоте, вот грузин из соседнего подъезда собирает деньги на операцию сыну – в какой-то момент Лила понимает, что дело, возможно, не в хозяйке, а во всех этих людях, которые являются более-менее ежемесячно: возможно, это такие человеческие часы, какой-то маятник, может быть, даже вестники самой хозяйки, всего-то обозначающие, что нужно подготовить деньги и положить их в конвертик – прикасаться к деньгам хозяйка не любит, содержимое конверта никогда не пересчитывает.

В конце мая кто-то стучит в дверь, Лила открывает симпатичному и немного потрепанному молодому человеку в военной форме, похожему на монохромного солдатика со старинной открытки. Молодой человек сообщает ей, что он однополчанин ее жениха, который погиб на войне при обороне чего-то там и ему даже присудили за это что-то там, но ей это не выдадут и не выплатят, потому что просто невеста, а не законная жена.

- Мне и не нужно ничего, - сказала Лила. – Но вы тогда зачем пришли?

Оказалось, что молодой человек зашел, чтобы отдать кое-какие вещи жениха. Они были там вместе, очень сдружились и договорились, что если что-то в таком роде, например, смерть – второй бы отдал вещи кому положено, зашел, поговорил, как-то успокоил, если понадобится. Вещей было немного, пакетик с футболками и кое-каким бельем, крестик на алюминиевой цепочке, исчерканные форзацы и обложки от блокнотов – все это он, вздохнув, выложил на стол вместе с шелестящей горой неотправленных писем; на этой войне, судя по всему, не работала почта.

- Только это, никаких справок? – спросила Лила. – Дата, причина смерти, ну, такое?

- Причина смерти не установлена, - скучным казенным голосом сообщил молодой человек.

Лила поблагодарила его, взяла вещи, письма, и отнесла в комнату. Когда она вышла, над кухонным столиком уже нависала, как грозовая туча, свинцовая, тугая, расплывающаяся тень хозяйки квартиры.

Лила набрала в грудь воздуха – ровно столько, сколько должно было хватить на всю ее последующую жизнь.

- А вот и мой жених, - радостно выдохнула она, - Вернулся с войны! Живой!

И обняла молодого человека за шею, почти повиснув на нем.

Жених закряхтел и сказал: полегче-полегче, знаешь сколько всего эта шея вытерпела. Знаю, захохотала Лила, знаю, но ты еще не знаешь, сколько всего ей нужно вытерпеть теперь! Ее лицо сияло, как будто где-то далеко-далеко в саду играет музыка, и никто, кроме нее, этой музыки не слышит.

Хозяйка смущенно зацокала языком. Спросила, как там, тяжело ли. Жених ответил, что в принципе всюду тяжело, но там ему даже теперь тяжело, в данный момент – особенно это чувствуется шеей и еще коленными чашечками, тянет их, тянет куда-то наружу, выворачивает под кожей. Говорил медленно, нехотя, будто челюсть заело.

- Только пришел! – бойко объяснила эту медлительность Лила. – Устал страшно, не видите? Давай-давай в душ! Быстро в душ! Потом пообщаетесь еще!

Жених смущенно побрел в душ, по дороге его нагнала Лила и, буквально подпрыгивая от наэлектризованности и ликования, вручила стопку белоснежных полотенец и пару футболок из пакета, который он сам и принес – пару, чтобы было из чего выбирать.

Хозяйка забрала деньги, молча посидела пару минут за столом, даже порывалась поставить чайник сама, но потом немного застенчиво сообщила, что, видимо, не будет дожидаться, он ведь и правда устал, после войны-то, но теперь отдохнет.

- Конечно, отдохнет! – обрадованно подхватила Лила. – Война-то закончилась уже, все! Читали новости? Теперь всю жизнь отдыхать!

Хозяйка улыбнулась какой-то надломленной улыбкой, было видно, что она чувствует себя совсем подавленно.

- Вы простите, что я без предупреждения зашла, - сказала она. – Я в следующий раз обязательно позвоню.

- Да не надо! – заулыбалась Лила, - Приходите когда хотите! Тут же теперь все дома, уже некому приходить, кроме вас!

Хозяйка возилась с обувью долго-долго, у нее даже немного дрожали руки.

Когда за ней закрылась дверь, Лила услышала деловитый, домашний шум в ванной комнате и заглянула туда, в ванильные дали и туманные облака пара и спокойствия.

- Э, давай скорей! – прокричала она. – Мне тоже в душ надо!

Потом подумала, скинула одежду и тоже пошла в душ.

Началась мирная жизнь.