Памяти полета

Культурный взлет в России был нечаянным - и он почти всем обязан персональному диалогу с мирозданием и культурой Запада. То есть его почвой были Бог / природа и Европа / миф Европы.
На фоне совершенно дремучих и часто примитивных государства и общества.

Ввиду внезапности этого взлета он в своей кульминации принял почти исключительно художественные выражения. Продукты гениальных вдохновений тех, кто теряя перья и истекая кровью выломался из социальной клетки.

Высокоразвитые интеллектуальные плоды, требующие большей зрелости, он начал приносить только под конец.

Все это, однако, в итоге было мало привязано к тому, что Тэн назвал расой, средой и моментом (к моменту - еще как-никак, к среде антитетически, к расе нейтрально). И это позволяло отрешаться и воспарять.

Персональным полетам сопутствовало, да, и культурное строительство - но оно-то было как раз чрезвычайно слабым. Вершины духа не срослись с бедной, ущербной социальностью. Лубяной домик неслучайно развалился в один момент.

...Этот взлет продлился сто с небольшим лет (примерно 1815-1925). Далее началась агония.

Но падение с большой высоты не дело часа или года. Оно продолжалось в разных формах (мучительно, трагически, фарсово, абсурдно) еще лет сто.
Растущая утрата содержания (деменция) компенсировалась невесомостью, дающей возможность не столько падать, сколько висеть, парить, трепетать.

В личном опыте, в слабеющей старческой памяти оно, пожалуй, продлится еще лет 20-30.

Можно ли этому что-то противопоставить?
Я думаю, только путем и ценой самого радикального соучастия в мистерии Запада (ну или глобального мира - который все же по-прежнему имеет очевидное средоточие), какие бы нервические, конвульсивные, странные, ужасные и прекрасные, артефакты эта мистериальность ни производила.

Это - жизнь, а не конвульсии того запредельно удивительного миража, который тает на историческом горизонте и давно уже, по сути, стал "русским сном".

Он еще снится, но к патологической туземной социальности относится примерно так же, как былая культура к буквальным реалиям у Сорокина или Толстой ("Кысь").
А меж тем физично падение завершилось - однако не на какую-то твердую почву, пригодную для иного смыслообретения, а, пожалуй, в болото, трясину без дна.

Иногда вровень, а часто неуклюже мы таки соучаствуем (хоть постами в фб) в новом самоопределении человечества, связанные с ним ментально, а друг с другом - языком и биографией. И это не детская утопия ПРБ, а боль, гнев и ярость в ответ на вызов общей судьбы.

Все сказанное, впрочем, не освобождает от исторической ответственности и личной вины, поскольку ретроспективно миражная культура выглядит, похоже, паразитарной. И это уже не комплимент.
"Вы и убили-с", - говорит Порфирий Петрович Раскольникову: убита надежда.